Прыжок в ледяное отчаяние стр. 29
в спецодежде, который прошел в сто десятую к Филиппову, Анна Никитична впустила Василь Николаича — милого дедка-консьержа, вечно смущавшего корпулентную, подслеповатую коллегу.
— Ну, здравствуйте! Что это вы меня баловать вздумали, Василь Николаич? Потом еще решите полсмены стребовать. — Никитична посверкивала золотым зубом, поигрывала пышными плечами.
— Как же вас не баловать, душечка вы моя ненаглядная, Анна Никитична! Кого же мне еще баловать? Дети-внуки — они где? Выросли — улетели. Нужен им пень старый. Тьфу они на деда! А я вот картошечки взял разжарить, кефирчику. На бутербродики кой-чего. — Кругленький седой Николаич в стареньком, но чистом пуховичке, уютном шарфике, ласково посмеиваясь, выкладывал из матерчатой сумки продукты, которые принес на смену. Обычно консьержи заступали на сутки в восемь утра, но старик изредка делал любезность Анне Никитичне, приходил накануне. По-рыцарски безвозмездно.
— Да не могу я дома один! Тоска, ты ж сама, Никитична, понимаешь, — говорил он не раз, горестно вздыхая. — То кольнет, то стрельнет, то давление. А на люди пришел — с одним поговорил, другому ребенка на улице покараулил, собаки, мастера, гости к кому — в круговороте, среди народа нужность свою чувствуешь. Это ведь самое главное! Что ты нужен хоть кому-то. — И Николаич пускал слезу. Он вообще принадлежал к натурам сентиментальным, трепетным. Заботливого дежурного все в доме любили.
— Мы ж тут, в каморке этой, как в раю! И вода, и туалет, и плитка, и даже телевизор с каланхоэ. Рай, чисто рай! — вещал, бывало, добрый старик, когда кто-нибудь из жильцов пытался жалеть бедолаг, привязанных к вахте за копейки.
— Ну ла-адно, — кокетливо махнула ручкой Никитична. — Побегу. К сериалу еще успею. Спасибо вам, Василь Николаич. Я и вправду еле сижу. Бури, что ли, магнитные? — Анна Никитична надела вязаную беретку на правый бочок, посмотрелась в крохотное зеркальце над столом.
— Ах я склерозник! Обещание-то? Мясоедовы в Эмиратах — я у них цветы три раза обещал полить. Хорошо, вспомнил. Вы уж, будьте любезны, минуточку задержитесь. Я мигом. — Взяв маленькую барсетку, с которой никогда не расставался, протиснулся в дверь мимо яблокообразной Анны Никитичны, самой широкой частью тела которой оказывалась талия, и заспешил к лифту. На десятом этаже его уже ждали. Дверь открылась, лишь только старик подошел к квартире.
Преображение его казалось поистине чудесным: вместо заискивающей улыбки — холодный цепкий взгляд, вместо суетливого кружения — четкие стремительные движения. Николаич молча прошел в комнату между двумя вытянувшимися мужчинами: тщедушным очкастым Филипповым и длинным угреватым Аликом, который с хлюпаньем сглатывал слюну — у него все время в Москве болело горло и закладывало нос.
Задрав свитер, Николаич размотал ячеистый пояс-бинт, стягивающий его упругий живот.
— Два двести и медяшек по мелочи, — бросил он пояс на стол.
Филиппов начал суетливо выгружать из ячеек тонкие пачки тысячных. В двух кармашках пояса оказались золотые кольца и серьги. Одно кольцо заинтересовало Сергея.
Николаич хлопнул его легонько по руке:
— Лом, все лом. Так, до половины третьего ни одного движения. Дальше — как обычно. Бог даст, на этот раз…
— Василь Николаич, на пятнадцатом, похоже, вчера снова менты были. И с соседкой говорили, и торчали чуть не весь день.
— Но ведь ушли?
— Уйти-то ушли… — вздохнул Филиппов.
— Ты давай не разнюнивайся — товар в блок пакуй и