Прыжок в ледяное отчаяние стр. 86
или…». Продолжения не было, так как вместо второй части заглавия зияла рваная дыра, заляпанная бурой краской.
— Книжка спасла меня. Я положил ее во внутренний карман за час до того, как получил удар в печень заточкой. Бандит попался опытный. Точный… Но первый удар приняла книжка священника.
Влад провел указательным пальцем по имени автора.
— Помнишь, несколько лет назад убили в храме священника? Даниила Сысоева? Это его книжка. Изъятая мной из любопытства. Нет, скорее для потехи! — зло выкрикнул Влад. — Из вещей одной убитой православной женщины.
Загорайло протянул книжку Наташе. Она осторожно, будто боясь повредить «раненой», взяла ее.
— Больше ни о каких случайностях в нашей семье никто не говорит. Книжка, а правильнее, молитва отца Даниила — спасла мне жизнь. А сохранила ее, трижды рвущуюся в больнице, молитва матери и монахинь нашего, Голоднинского монастыря. Я в это не просто верю. Я это ЗНАЮ!
Влад вышел из комнаты на звонок телефона: бабушка, наученная «отпускными» родителями, проверяла «мальчика». Наташа с ужасом и благоговением рассматривала пробитую книгу, дрожащими пальцами провела по бурому неровному краю и, коснувшись «раны» губами, убрала книгу в пакет — так, как было. Вернувшийся в комнату Влад взял сверток у Наташи, положил под иконы, и больше они не говорили на эту тему никогда. Как никогда
не говорили об этом в семье Загорайло. Но каждый раз, идя в храм или вставая на молитву, все они вспоминали о чуде спасения и благодарили Бога.
…А потом молодые пошли гулять по Эмску. По слепящей воде среди звонкого воздуха. Наташа дивилась ухоженности и добротности подмосковного райцентра. Кирпичные высотки и подновленные пятиэтажки, вычищенные дороги, яркие витрины, пестрое многолюдье. Ну просто праздник жизни!
— Это, конечно, фасад, — усмехнулся Влад на хвалебные речи возлюбленной, когда они обосновались в кафе с видом на главную площадь: длинноногие фонари а-ля газовый изыск девятнадцатого века, массивные раковины спящего фонтана-каскада, разноцветные вазоны с потекшими шапками серого снега, скамейки с коваными спинками, облюбованные воюющими стайками воробьев и голубей.
— Все лучше, чем вождь с кепкой под кумачом, — вздохнула Юрасова, раскрывая пафосную папку с меню.
— Несомненно, — согласился Влад.
Когда дело дошло до чайника с разбухшим оолонгом, Влад спросил:
— Натань, ты совсем ничего не рассказываешь мне об отце. Это тяжелая тема?
— Нет-нет. Все время вылечило. — Наташа схватилась за высокий ворот толстого свитера, будто пытаясь защититься им. Охристый оттенок шерсти очень шел ее матовой коже и темным волосам, забранным в простой хвост. Влад любовался чуть усталым, с припухлыми тенями под глазами, лицом этой спокойной и естественной женщины. В ней не было подсознательного женского позерства, непредосудительного, в общем-то, желания нравиться и выгодно смотреться. Ни одной фальшивой ноты! Ни резкой значительности или снисходительной томности, ни «милой» естественности или разбитной простоты. Она в каждую секунду умудрялась БЫТЬ. И ни разу не попыталась казаться. Также просто она сказала об отце, которого боготворила в детстве, потом — возненавидела, в конце — лишь жалела.
— Он предал нас с мамой. Ушел. А через два года умер от рака. В одиночестве. В последние дни я делала ему обезболивающие уколы. И глаза закрыла. Пришла делать укол — а он… С мамой они так и не помирились. К сожалению. Она лишь винила позже врачей,