Разрозненные страницы стр. 111
какая!
И, представьте себе, спектакль прошел. Успех! Все миновало благополучно. Все уходят. Вы уже дома. И вас охватывает такая тоска. И надо, необходимо все пережить еще раз, рассказать товарищам, опомниться после пережитого. Вот почему актеры после спектакля идут в свой клуб. Счастье, когда в театре есть человек, который своим талантом сделал, создал этот театр и своей страстью, волей держит все и всех (Вахтангов, Любимов, Завадский). Спектакли идут сто, тысячу раз. Всегда как в первый раз. И как страшно бывает смотреть, когда при заменах и отсутствии постоянного строгого наблюдения, контроля разваливается прекрасно сделанный когда-то спектакль. Разваливается понемногу, постепенно, неудержимо. И так печально! Иногда молодые актеры этого не понимают. Так, однажды в нашем Театре обозрений я спросила строго одного молодого актера, который, передавая мне стакан на сцене, держал руку не так, как всегда, так что я должна была обернуться, чтобы взять стакан:
– Почему так могло получиться?
Он страшно удивился:
– А в чем дело? Не все ли равно?! Ведь мы сыграли эту сцену уже пятьдесят раз!
Я ему обещала, что еще шестьдесят раз буду требовать, чтобы он подавал мне стакан точно так, как на премьере.
Зато когда на гастролях, в самом конце, шел последний спектакль, можно было все. Тут делалось что-то невообразимое. Не то чтобы это кем-то дозволялось, но так уж установилось (я говорю о театрах «малых форм»), что можно было ожидать на сцене чего угодно. Если, например, актер, выбегая на сцену, должен был быстро надеть калоши, они оказывались прибитыми к полу гвоздями. Или на реплику выходил совершенно не тот, кого вы ожидали, или с разных сторон выходили двое в одинаковых костюмах и париках. Нужно было все это выдержать и не засмеяться, а то пропало дело. Если засмеешься на сцене, начнут смеяться все, вплоть до оркестра. Надо найтись во что бы то ни стало, когда вместо телеграммы, которую вы ждете и должны
прочесть по ходу пьесы, вам подают на подносе сапожную щетку.
А из-за кулис смотрят жадные, веселые глаза, и все уже смеются. Даже дирекция и сами директора бегали смотреть на это безобразие и потом хохотали несколько дней.
Я не знаю, было ли так во МХАТе или Малом, но, кажется, там тоже как-то отличался последний спектакль. Например, мне говорили, что у Охлопкова каждый актер, закончив свою роль в последнем спектакле, маленькую или большую, должен был в конце обязательно сказать слово «всё». А в других случаях, если кто-то в любой ситуации произносил на сцене слово «замри», все должны были хоть на несколько секунд застыть. Или в «Собаке на сене», когда Диана говорит:
– Наденьте на него цепи, – актеры вместо бутафорских цепей неожиданно надели на героя настоящую многопудовую цепь, приготовленную специально для этого вечера, так что герой не мог сделать ни шагу.
Конечно, внешность для актера – главное. Она может определить подчас актерскую судьбу. Но иногда, даже часто, внешность не имеет никакого значения.
Иногда природа так расщедрится, что диву даешься: все соберет, все свои возможности мобилизует и сделает, например, Шаляпина, это русское чудо.
Потом, конечно, природа долго отдыхает, чтобы набраться сил и еще что-нибудь такое придумать. А то даст певцу божественный тенор, а фигуру приземистую, с