Библиотека

Разрозненные страницы стр. 109

Размер шрифта
-
+
Тема

актера творческий процесс совершается по-своему.

Приходилось нам, актерам, подолгу бывать вместе в поездках. Но разговаривают люди всегда о самом простом, о сегодняшних делах или новостях, или сплетничают, часто очень интересно. Хотя я всегда узнавала все позднее других и не проявляла ко всему этому должного внимания. Или забывала, что я уже слышала об этом.

Мне кажется, что очень трудно как-либо использовать – нет, это не то слово, – призвать на помощь найденный кем-то метод творчества. Столько поколений актеров выросло, пользуясь великим учением, созданным великим К.С. Станиславским. Он изложил его точно, будто препарируя свои самые сложные, сокровенные мысли и чувства. Но почему же видишь иногда на сцене холодные, пустые глаза, никчемные жесты у актеров, безупречно знающих теорию? Как часто повторяются теоретические положения без глубокого понимания их! Наш старый режиссер Д. Гутман сказал на репетиции одному актеру из студии, щеголявшему цитатами из теории:

– Что вы все время: «Зерно! Зерно!» Тут все-таки театр, а не элеватор.

К юмору Д. Гутмана надо было привыкнуть!

Так много написано книг о мастерстве, столько прочитано лекций, докладов о теории сценического искусства… Теории создаются для того, чтобы научить актера, помочь ему. И конечно, это счастье для актера, если он сумеет воспринять, понять, принять эту помощь, опереться на нее и пойти дальше, дальше, в верном направлении, к мастерству. (В Арктике, я помню, во время пурги от дома до столовой был натянут канат, ухватившись за который идешь и знаешь, что дойдешь; а на минуту отпустил руку – и унесет тебя в залив, и, может быть, только через полгода, весной, отыщут.)

Догматическая приверженность даже к самой совершенной теории может привести к единообразию, стандартизации, которых в искусстве быть не может. А так и получилось в какой-то период, когда все театры вдруг стали как бы на одно лицо. И даже цирк. Клоуны перестали вдруг быть смешными. Они не могли, например, шлепаться на арену сразу после удара по голове палкой (в цирке она называется «батон»): сначала им надо было «найти зерно» – так требовал режиссер. Об этом унылом однообразии как-то упомянул Назым Хикмет, делясь в ВТО своими впечатлениями о театральном сезоне в Москве. Сидящий в зале В. Ардов на это сказал своему соседу почти вслух:

– До чего дело дошло! Уже турки нас учат!

И вот выходит на сцену А. Райкин. Не сомневайтесь, он знает теорию и Станиславского, и Мейерхольда, и Вахтангова. Но зритель не знает (а ему и не надо знать!), по какой теории блестят глаза артиста, движутся руки, какая прекрасная кибернетическая система делает его тело то очень толстым, то совершенно худым… Вот этим и отличается актер от остального человечества. Видно, у природы нашелся какой-то особый ген, которого она не пожалела для Райкина. Научить человека быть Райкиным нельзя. Да. Этот Райкин. Он прямо ни в какие рамки и таблицы не укладывается. Даже нельзя понять, что́ он с годами – хуже или лучше делается. Я просто не могу на него наглядеться. Написано о нем много. Но, я думаю, такой феномен будут долго исследовать отдельно и писать о нем диссертации.

Что он за человек, я до сих пор не знаю. Работали мы рядом очень долго. Уж я не говорю о поездке на фронт, когда все

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.