Разрозненные страницы стр. 139
собирается возвращаться в Союз. Никто не верил. А он действительно приехал, вернулся в Россию. Вот уж и я не думала, что он решится на это!
Помню, что мне было очень страшно впервые пойти на концерт Вертинского. По пластинкам я уже давно поняла, какой это мастер. Те, кто сумел достать билеты на первые его выступления, восхищались без устали, и лишь некоторые пожимали плечами. Я боялась, что его исполнение будет слишком изысканно и стильно «по-вертински», и разговоры о том, что он «поет руками», пугали меня.
И вот я на концерте Вертинского. Я побеждена. При всей рискованности его манеры мастерство и вкус делали выступление удивительным, покоряли вас, как вы ни сопротивлялись, и заставляли верить, что именно так и надо исполнять эти вещи. А движения рук, несмотря на всю нарочитость, на почти пародийную изысканность, казались необходимыми и усиливали впечатление. В Союзе Александру Николаевичу неизменно аккомпанировал замечательный пианист Михаил Брохес. И это был настоящий ансамбль.
И вот, продолжая разговор о тех, кого нельзя забыть, я ставлю имя Александра Николаевича Вертинского. И еще думаю: как трудно – пройти через все, все пережить, преодолеть и, не боясь быть смешным, остаться Вертинским!
А.Н. Вертинский всегда был окружен актерами. Всем хотелось говорить с ним, слушать его. Александр Николаевич охотно рассказывал. Мне не пришлось ни разу присутствовать при этом. Не почему-нибудь, а просто не случалось.
Когда московские актеры приезжали в Ленинград и встречались там, они набрасывались жадно друг на друга: в Москве все были заняты, всем было некогда. Но мне и в Ленинграде не пришлось встречаться с Вертинским: гастролировали в разное время…
Но вот как-то мы, москвичи, жили в гостинице «Европейская». С каждым годом было все труднее попасть туда: слишком много стало интуристов. Сейчас о «Европейской» нечего и мечтать – своих просто не пускают. А тогда пускали, но если ваш номер был нужен, вас переселяли или выгоняли. У меня был
вполне плохой номер (то есть без ванной, на четвертом этаже). Я сама его выбрала: приехала на съемку всего на два дня. А Александр Николаевич в это время жил на втором этаже, в люксе.
И вот иду я длинным, бесконечным коридором второго этажа по красной ковровой дорожке и вижу, что Александр Николаевич идет впереди меня с чемоданчиком в руке. Я догоняю его, узнаю, что его переселяют, и мы идем рядом. А издалека, навстречу нам, отражаясь в зеркалах, идет шикарный негр, молодой, в красивейшем костюме, в лиловой рубашке, которая очень к лицу ему, чернокожему, курчавому. Высокий и худой, он легкой походкой движется по коридору. За ним швейцар почтительно несет роскошный лаковый кофр и пальто.
Они проходят мимо нас. Негр улыбается нам ослепительной улыбкой такого цвета, как будто открыли дверь в ванную. Вертинский сходит с дорожки, уступая ему дорогу, оборачивается, смотрит ему вслед и говорит, грассируя:
– Теперь я понимаю, что такое р-р-расовая дискр-р-иминация!
Мой старый, добрый друг композитор Борис Майзель рассказывал мне, что он бывал у Александра Николаевича Вертинского дома. Квартира у него была отличная (я знаю, где это, – на улице Горького, над бывшей булочной Филиппова).
Вертинский уже обосновался тогда в Москве, дом был обжит. Красивая мебель в гостиной и столовой подобрана с большим