Разрозненные страницы стр. 153
в Ташкенте, во время страшной войны, я вдруг могла войти в каморку на втором этаже, где жила Анна Андреевна Ахматова, и говорить с ней, и сидеть рядом. И в моем альбоме есть стихи, написанные ее рукой:
Но я предупреждаю вас,
Что я живу в последний раз.
Ни ласточкой, ни кленом,
Ни тростником и ни звездой,
Ни родниковою водой,
Ни колокольным звоном
Не буду я людей смущать
И сны чужие навещать
Неутоленным стоном.
Или так. На праздничном концерте в Колонном зале Дома союзов за кулисы к актерам в огромный круглый зал (интерьер архитектора Казакова) пришел – кто? – Чкалов. Молодой, веселый, в парадной форме. Пришел просто к кому-то из актеров. Дружески расспрашивал нас о работе, о делах. В это время Давид Ойстрах вернул мне альбом со своим автографом. Чкалов взял книжечку в руки и сказал:
– А почему у вас моего автографа нет? – сел и сразу, не задумываясь, написал знакомую мне с детства загадку о смородине: «Красная? Нет, черная. А почему белая? Потому что Зеленая».
Представить себе сейчас Москву тех дней, когда вернулись спасенные челюскинцы, невозможно . Хорошо, что есть телевидение, которое может показать документальные кадры. Но все равно невозможно себе представить. Двадцать девять раз Ляпидевский вылетал в поисках льдины, на которую можно было бы посадить самолет. Все люди так ждали их спасения, так знали все подробности, что, когда это совершилось, у каждого было чувство, что спасли его самого.
На улицах люди пели, обнимались; с самолетов крупным снегом сыпались листовки; люди в окнах, на балконах, толпой во дворах. Все хотели увидеть героев, встретиться с ними. И Борис Михайлович Филиппов сумел сделать вечер-встречу с челюскинцами в ЦДРИ.
Сколько было придумано, чтобы порадовать и посмешить их! Артисты выступали оригинально, нестандартно, от всей души. Я в программе говорила челюскинцам какие-то смешные и глупые вещи, как бы пытаясь обсуждать научные проблемы от лица просвещенной невежды.
Затем, после
концерта, мы видели героев дня не в зале, со сцены, а близко, рядом. И я подошла к Отто Юльевичу Шмидту, чтобы увидеть, какой он без шапки и без льдинок в бороде. Он повернулся ко мне, здороваясь, и я увидела его глаза, необыкновенные глаза под густыми бровями, глубокие, бездонные. Потом, через много лет, когда я увидела на Северном полюсе воду Ледовитого океана в разводьях льдин, я вспомнила, какой был цвет глаз у О.Ю. Шмидта.
А в альбоме в тот день он написал мне так: «Когда очень умная женщина говорит глупости, то мне, старому человеку, остается только сказать: какая Вы прелесть!»
Владимиру Ивановичу Немировичу-Данченко этот альбом попал в руки в ВТО, после одного из «капустников».
– Я его беру, – сказал он, – и верну вам завтра. – Мы жили в одном доме.
На другой день, когда мы вместе поднимались в лифте, он отдал мне альбом. На одной из страниц аккуратнейшим образом была вклеена маленькая фотография Владимира Ивановича, идущего по улице Ниццы, и написаны слова: «Пусть радость, которую Вы посылаете людям, возвращается к Вам сторицей и утешает в неизбежных для всякого таланта полосах личной печали». Эти слова я повторяю, как молитву, в дни печалей и катастроф.
И не забуду, как Маечка Плисецкая, двенадцатилетняя, встречаясь со мной, говорила милые,