Религиозная память крестьянства в XX–XXI веках в селах Черноземья России стр. 31
таинств.
«Бабушка учила неоднократно “Отче наш” в основном. К Николаю Угоднику обращения были. Обычно в церковь схожу, свечку поставлю, от себя попрошу здоровья…» (Каст., Ж, 1989).
«Я считаю, что надо маленьких детей водить в церковь. Меня бабушка водила. И как-то у меня осталось вот это чувство, что если что случится, то я не побегу к какой-то бабушке-гадалке, которой я отдам все деньги, я лучше пойду в церковь, постою, помолюсь» (Каст., Ж, 1987).
«В церковь я хожу по великим праздникам только. На Пасху. Моих детей моя мама или бабушка иногда ведет. Поначалу да, когда они были поменьше, их старались каждое воскресенье на причастие возить. Сейчас нет. Если ребенок плачет по ночам, беспокойным стал, идем в церковь. Просто поставить свечки, побыть там какое-то время, спокойнее становится…» (Каст., Ж, 1989).
Представители I поколения упоминали, что таинство причастия чаще совершали в детстве, нежели в зрелом возрасте. Респонденты II поколения о причастии и исповеди говорили очень мало или чаще не упоминали совсем. Представители III поколения нередко упоминают причастие как одно из важных для них святых таинств. По сравнению с II поколением респонденты III поколения периодически стараются причащаться сами и причащать своих детей. Об исповеди не упоминал практически никто из респондентов, кроме представителей I поколения.
По словам М. Ю. Садыровой, до революции 1917 г. посещение исповеди являлось показателем внешнего благочестия: оно легко контролировалось общественным мнением, церковными и отчасти светскими властями, которые непосещение исповеди трактовали как показатель принадлежности к расколу, что позволяет рассматривать исповедь как возможность мониторинга массовых настроений, в том числе на предмет лояльности властям. При этом стоит учесть, что общественный контроль религиозных практик являлся в конце XIX в. нормой общественного уклада. В своде законов Российской империи имелось немало статей, которые возлагали на полицию «заботу о должном уважении населения к вере». Любое уклонение от совершения обрядов считалось проявлением политической неблагонадежности. Всякий, кто выступал против православия, подвергался лишению всех прав состояния и ссылке на каторжные работы от шести до восьми лет. Безусловно, вера и обрядность крестьян дореволюционного периода играли важнейшую роль в жизни крестьянского социума, оформляя собой всю совокупность представлений о строении «мира», придавая ей стройность и целесообразность. В оценке крестьянами односельчанина его благочестие играло во многом определяющую роль. Положение и авторитет крестьянина в общине определялись не только его трудовыми навыками и умением вести хозяйство, но соблюдением им норм христианской морали, за чем наблюдала вся деревня. В рамках же запрета религиозных практик в XX в. крестьянское сообщество старалось внешне контролировать соблюдение антирелигиозных правил советской власти. При этом религиозное воспитание, соблюдение религиозных практик и вера в Бога из института Церкви перешли в институт семьи, где продолжали жить, формироваться и развиваться в последующих поколениях крестьян.
Обряд крещения как религиозный феномен крестьянской жизни ЧерноземьяПо сравнению с дореволюционным периодом количество церквей на территории бывшей Курской губернии в 1930-е гг. уменьшилось более чем в два раза и посещение церквей крестьянами происходило реже, но, как и ранее, крестьяне в обязательном порядке крестили своих детей. Крещение оставалось обязательным и самым важным таинством при рождении ребенка в семье крестьянина. При этом венчание из жизни крестьян в период запрета на религиозные практики почти ушло из повседневной жизни, однако несколько респондентов