Библиотека

Рубаи стр. 7

Размер шрифта
-
+
Тема

Потягивает сок благословенных лоз

И гладит бережно душистый локон друга.

(Перевод О. Румера. Ср. № 447)

Нежным женским лицом и зеленой травой

Буду я любоваться, покуда живой.

Пил вино, пью вино и, наверное, буду

Пить вино до минуты своей роковой.

(Перевод Г. Плисецкого)

Другая сцена увеселения: кабак — «храм вина», кружок близких друзей, щедрый виночерпий, не дающий пустовать чашам, и доверительная беседа за глотком вина:

Увы, от мудрости нет в нашей жизни прока,

И только круглые глупцы — любимцы рока.

Чтоб ласковей ко мне был рок, подай сюда

Кувшин мутящего наш ум хмельного сока!

(Перевод О. Румера. Ср. № 66)

А иной раз поэт — один на один с вином — самым верным наперсником, который (только он!) никогда не изменит и не покинет:

Виночерпий, бездонный кувшин приготовь!

Пусть без устали хлещет из горлышка кровь.

Эта влага мне стала единственным другом,

Ибо все изменили: и друг, и любовь.

(Перевод Г. Плисецкого)

Центральный компонент этой гедонической поэзии — вино. Хайямовский образ вина — образ сложный и многомерный. Это и реальный хмельной напиток — средство отстранения от мирских забот и печалей. Легкое опьянение при этом прославляется как особое состояние просветленности разума:

Трезвый, я замыкаюсь, как в панцире краб,

Напиваясь, я делаюсь разумом слаб.

Есть мгновенье меж трезвостью и опьяненьем,

Это — высшая правда, и я — ее раб!

(Перевод Г. Плисецкого. Ср. № 482)

В вине — взлет души, сбросившей тягостные узы запретов и условностей:

Лучше сердце обрадовать чашей вина,

Чем скорбеть и былые хвалить времена.

Трезвый ум налагает на душу оковы,

Опьянев, разрывает оковы она.

(Перевод Г. Плисецкого. Ср. № 324)

Но чаще образ вина в хайямовских четверостишиях следует понимать расширительно, как олицетворение всех простых и доступных земных утех.

За этими «винными» стихами — не беспечное эпикурейство, воспевание чувственных наслаждений, а целая философская система поэта-ученого. В условиях господства мусульманской догматики, проповедовавшей ограничение человеческих потребностей, воздержание от мирских благ, хайямовские призывы к винопитию, запретному для мусульман, были прямым вызовом религиозной морали, протестом против физического и духовного закрепощения человека.

Дразня ханжей и святош, Омар Хайям остроумен, задорен, дерзок до крайности:

Брось молиться, неси нам вина, богомол,

Разобьем свою добрую славу об пол.

Всё равно ты судьбу за подол не ухватишь —

Ухвати хоть красавицу за подол!

(Перевод Г. Плисецкого)

В жизни трезвым я не был, и к богу на суд

В Судный день меня пьяного принесут!

До зари я лобзаю заздравную чашу,

Обнимаю за шею любезный сосуд!

(Перевод Г. Плисецкого. Ср. № 306)

Поэт бесконечно изобретателен в создании образов опьянения, эпатирующих ревнителей показного благочестия:

Напоите меня, чтоб уже не пилось,

Чтоб рубиновым цветом лицо налилось!

После смерти вином мое тело омойте,

А носилки для гроба сплетите из лоз.

(Перевод Г. Плисецкого)

Вино! Любимое, чей облик так пригож,

Тебя я буду пить, а ты мой стыд умножь!

Я выпью столько, что, меня увидев, спросят:

«Кувшин вина, скажи, откуда ты идешь?»

(Перевод А. Старостина. Ср. № 653)

Вокруг одного из самых бунтарских рубаи Омара Хайяма была создана легенда, она передается в персидско-таджикской литературной традиции как факт биографии поэта. Однажды Омар Хайям, сидя с друзьями вокруг кувшина с вином, читал стихи. Когда он

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.