Рубаи стр. 7
Потягивает сок благословенных лоз
И гладит бережно душистый локон друга.
(Перевод О. Румера. Ср. № 447)Нежным женским лицом и зеленой травой
Буду я любоваться, покуда живой.
Пил вино, пью вино и, наверное, буду
Пить вино до минуты своей роковой.
(Перевод Г. Плисецкого)Другая сцена увеселения: кабак — «храм вина», кружок близких друзей, щедрый виночерпий, не дающий пустовать чашам, и доверительная беседа за глотком вина:
Увы, от мудрости нет в нашей жизни прока,
И только круглые глупцы — любимцы рока.
Чтоб ласковей ко мне был рок, подай сюда
Кувшин мутящего наш ум хмельного сока!
(Перевод О. Румера. Ср. № 66)А иной раз поэт — один на один с вином — самым верным наперсником, который (только он!) никогда не изменит и не покинет:
Виночерпий, бездонный кувшин приготовь!
Пусть без устали хлещет из горлышка кровь.
Эта влага мне стала единственным другом,
Ибо все изменили: и друг, и любовь.
(Перевод Г. Плисецкого)Центральный компонент этой гедонической поэзии — вино. Хайямовский образ вина — образ сложный и многомерный. Это и реальный хмельной напиток — средство отстранения от мирских забот и печалей. Легкое опьянение при этом прославляется как особое состояние просветленности разума:
Трезвый, я замыкаюсь, как в панцире краб,
Напиваясь, я делаюсь разумом слаб.
Есть мгновенье меж трезвостью и опьяненьем,
Это — высшая правда, и я — ее раб!
(Перевод Г. Плисецкого. Ср. № 482)В вине — взлет души, сбросившей тягостные узы запретов и условностей:
Лучше сердце обрадовать чашей вина,
Чем скорбеть и былые хвалить времена.
Трезвый ум налагает на душу оковы,
Опьянев, разрывает оковы она.
(Перевод Г. Плисецкого. Ср. № 324)Но чаще образ вина в хайямовских четверостишиях следует понимать расширительно, как олицетворение всех простых и доступных земных утех.
За этими «винными» стихами — не беспечное эпикурейство, воспевание чувственных наслаждений, а целая философская система поэта-ученого. В условиях господства мусульманской догматики, проповедовавшей ограничение человеческих потребностей, воздержание от мирских благ, хайямовские призывы к винопитию, запретному для мусульман, были прямым вызовом религиозной морали, протестом против физического и духовного закрепощения человека.
Дразня ханжей и святош, Омар Хайям остроумен, задорен, дерзок до крайности:
Брось молиться, неси нам вина, богомол,
Разобьем свою добрую славу об пол.
Всё равно ты судьбу за подол не ухватишь —
Ухвати хоть красавицу за подол!
(Перевод Г. Плисецкого)В жизни трезвым я не был, и к богу на суд
В Судный день меня пьяного принесут!
До зари я лобзаю заздравную чашу,
Обнимаю за шею любезный сосуд!
(Перевод Г. Плисецкого. Ср. № 306)Поэт бесконечно изобретателен в создании образов опьянения, эпатирующих ревнителей показного благочестия:
Напоите меня, чтоб уже не пилось,
Чтоб рубиновым цветом лицо налилось!
После смерти вином мое тело омойте,
А носилки для гроба сплетите из лоз.
(Перевод Г. Плисецкого)Вино! Любимое, чей облик так пригож,
Тебя я буду пить, а ты мой стыд умножь!
Я выпью столько, что, меня увидев, спросят:
«Кувшин вина, скажи, откуда ты идешь?»
(Перевод А. Старостина. Ср. № 653)Вокруг одного из самых бунтарских рубаи Омара Хайяма была создана легенда, она передается в персидско-таджикской литературной традиции как факт биографии поэта. Однажды Омар Хайям, сидя с друзьями вокруг кувшина с вином, читал стихи. Когда он