Рубаи стр. 8
прочел одно из своих богохульных рубаи, налетевший внезапно порыв ветра опрокинул кувшин, и собутыльники лишились вина. Раздосадованный Хайям тут же сложил экспромт:
Кувшин с вином душистым мне ты разбил, господь!
Дверь радости и счастья мне ты закрыл, господь!
Ты по земле, о боже, мое разлил вино…
Карай меня! Но пьяным не ты ли был, господь?
(Перевод Л. Некоры. Ср. № 635)Бог, гласит легенда, не стерпел подобного святотатства — и лицо поэта почернело. Но и знамение божьего гнева не утихомирило Хайяма, он произносит новый экспромт:
На свете можно ли безгрешного найти? —
Нам всем заказаны безгрешные пути.
Мы худо действуем, а ты нас злом караешь:
Меж нами и тобой различья нет почти.
(Перевод О. Румера. Ср. № 252)Хайям вышел в этом споре победителем: устыдил творца и лицо его обрело прежний вид.
Легенда возникла не на пустом месте. Во многих хайямовских четверостишиях звучит откровенное издевательство над самыми основными положениями мусульманского вероучения.
Шариат — свод мусульманских законов — предписывал строго соблюдать пост в течение «священного месяца» рамазана: с момента восхода солнца до заката не брать в рот ни крошки пищи и ни глотка воды. Поэт заявляет, что, полный желания неукоснительно соблюсти этот обряд благочестия, он постарается так напиться в конце шабана — предшествующего месяца, чтобы беспробудно проспать весь рамазан. Или: поэт горит желанием вести предписываемую шариатом «священную войну» с врагами ислама и пролить их кровь: ведь вино — враг веры и в Хайяме никогда не найдет утоления жажда истребления этого врага, он всласть упьется его кровью!
Насмехается поэт и над явной логической несообразностью мусульманского учения о рае. Если праведникам — за отказ от земных чувственных удовольствий — будут наградой все услады эдема с его зелеными кущами, дивным источником, девами-гуриями, песнопениями и сладким питием, то так ли уж мы погрешим против творца, если на земле, готовя себя к небесному бытию, не вкусим того же?
Нам с гуриями рай сулят на свете том
И чаши, полные пурпуровым вином.
Красавиц и вина бежать на свете этом
Разумно ль, если к ним мы всё равно придем?
(Перевод О. Румера. Ср. № 163)Поэт готов отдать все обещаемые ему блаженства рая (да и будет ли он?) за простую «наличность» земной благодати: нет ли кого, спрашивает поэт, желающего совершить такую сделку? — я-то в проигрыше не буду!
Бесконечно варьирующаяся в хайямовских четверостишиях тема удовольствий имела один общий философский исток — неверие в загробную жизнь. Призыв «лови мгновение!», то есть «осознай цену времени!», звучит в целой серии стихотворных афоризмов:
Жизнь — мираж. Тем не менее — радостным будь,
В страсти и в опьянении — радостным будь.
Ты мгновение жил, и тебя уже нету,
Но хотя бы мгновение — радостным будь!
(Перевод Г. Плисецкого. Ср. № 622)Дай мне влаги хмельной, укрепляющей дух,
Пусть я пьяным напился и взор мой потух —
Дай мне чашу вина! Ибо мир этот — сказка,
Ибо жизнь — словно ветер, а мы — словно пух…
(Перевод Г. Плисецкого)Прочь мысли все о том, что мало дал нам свет
И нужно ли бежать за наслажденьем вслед?
Подай вина скорей! Скорей, ведь я не знаю,
Успею ль, что вдохнул, я