Русская дива стр. 602
что его жизнь висит на волоске, на ужатом до предела нерве времени, и каждый телефонный звонок там, в глубине таможенного зала, может стать роковым зовом по его, Рубинчика, тело и душу.
А рядом, за канатом, отгораживающим эту очередь от ринга потрошителей чемоданов, гневной бычьей походкой прохаживалась сисястая, толстозадая начальница таможни капитан Елена Васько. Она курила, не переставая, ее сапоги звучно клацали по кафельному полу, а ее губы цедили:
— Предатели!.. Жиды!.. Фашисты!.. Назад! От каната!.. Сионисты!.. Отойдите от каната, предатели!..
«Сука, — подумал Рубинчик, — с утра сняла с грузчиков и таможенников свою долю взяток, а теперь ходит тут пантерой и материт евреев, чтобы никто ее в этом не заподозрил. И все они, таможенники и грузчики, лютуют тут, матерятся и гаркают тоже для того, чтоб страшней было жидам, чтобы все бросали, лишь бы уехать. Психическая атака».
— Мне фашисты одну ногу фугасом оторвали, а вторую вы пилой распилили! — сказал инвалид войны начальнице таможни, сидя на полу и ремнями привязывая к культе надпиленный в двух местах протез.
— Пшел вон! — презрительно бросила ему начальница таможни.
— Да я-то уйду! И на одной ноге уйду! — сказал он и, отжавшись от пола руками, встал на ноги и постучал протезной ногой об пол. — Только вам ни та кровь, что я за вас на войне пролил, ни вещи наши впрок не пойдут. Помяни мое слово капитана запаса!
И пошел, прихрамывая, к выходу на перрон.
— Назад! — крикнула ему, багровея, начальница. — На медосмотр!
Инвалид повернулся и посмотрел ей в глаза. По его лицу еврейского остряка и заводилы было видно, что он вот-вот скажет ей по поводу этой экзекуции и проверки анального отверстия нечто такое, что либо испепелит ее, либо превратит в посмешище. И он уже вдох сделал, чтобы сказать это погромче, но в этот момент громкий, почти истерический крик: «Папа, молчи! Папа!» — залепил ему рот, как кляпом. Он глянул на свою дочь, спешившую к нему с двумя внуками, и вздохнул:
— Ладно, доченька, ради тебя покажу им и зад на прощание…
— Замолчи! Умоляю тебя! — снова прервала она отца.
Рубинчик смотрел на эту буйволицу в капитанских погонах, и на грязных алкашей грузчиков, и на стервенеющих в своем мародерстве таможенников, и на таких же, как грузчики, небритых евреев, потных и тоже стервенеющих в упрямой борьбе за каждую тряпку и фарфоровую чашку. Господи, до какого же скотского, варварского и предчеловеческого состояния довели друг друга две нации! Ожесточенными скотами были тут и те, которые грабили, не жалея ни старика, ни женщину, ни ребенка, и те, которые за каждую мелочь переживали и сражались, как за жизнь. А ведь это две нации, претендующие, обе, на богоизбранность. Евреи — богоизбранные, а русские — богоносцы. «Богоносцы, мать вашу в три креста! — захотелось выкрикнуть Рубинчику, — православные!. Что же вы творите сами с собой?!»
Но он не крикнул, конечно. Он стоял, ощущая в себе жгучий стыд и еще более, чем стыд, сильное желание напиться. Эта ошибка, эта малая ошибка царевича Иосифа, оскорбившего юную русскую княгиню своим отказом жениться на ней, — неужели именно она толкнула языческую Россию от союза с Хазарией к союзу с Византией и в христианство и заставила
русов именовать себя богоносцами