Самая главная тайна стр. 249
теперь пусть сам Скорняк расхлебывает кашу. Хорошо, что он прибыл живым и невредимым. Нам с ним надо встретиться. Но на поверхности разговаривать опасно. Немедленно возвращайтесь к нему и передайте: пусть идет сюда.
Директор музея возмущенно развел руками:
— Герман Тарасович, я еще раз указываю вам на недопустимость подобного тона. И что за формулировка: пусть идет сюда. Что означает это, мягко говоря, неудачное выражение? Не напоминает ли оно приказ?
— Нет, не напоминает, — злобно ответил Герман Тарасович. — Вы глупый осел!
— А вы, — затопал ногами директор музея, — вы мерзкий тип, хлоп, который... который... вы, который!..
Он захлебнулся словами.
Кожаный шофер ударил пана историка в подбородок. Тот отлетел к стене и застонал в полутьме коридора.
— Не ушиблись, Андрей Богданович? Сами встанете, ясновельможный пан? Или, может, помочь?
Директор музея в ответ что-то промычал.
— Да, я быдло, хлоп, — насмешливо продолжал Герман Тарасович, не замечая, что моток веревки с его плеча слетел на пол. — Называйте, как вам угодно. Мой отец таскал графские ночные горшки, старый граф бил его палкой за малую провинность. И мне доставалось от вашего двоюродного братца, палку покойничка помню. Так что же? Вы еще воображаете, что ничего не переменилось? Переменилось, ясновельможный! Где ваш братец и что такое теперь вы?
— Прекратите, — прохрипел директор музея. — Что вам пришло в голову?.. Здесь не место... Я требую объяснений. А ваши отношения с графом, которого вы почему-то называете моим братцем — бред какой!.. — меня совершенно не интересуют. — Он поднялся на ноги и стал отряхиваться. — Невероятно... Наглость какая! Да кто вы, собственно говоря, милейший?
— Быдло, хлоп, — с сарказмом повторил Герман Тарасович. — И тем не менее идти к Скорняку придется вам. Это приказ.
— На каком основании вы мне приказываете?
— Объяснять буду после. Отправляйтесь немедленно, не мешкайте ни минуты.
— Послушайте, Герман Тарасович, эту... э-э-э... оригинальную беседу мы можем вести бесконечно. Оставим наконец в стороне наши... э-э-э... внезапные разногласия. Положим, они вызваны серьезностью момента, о чем я не догадывался. Но какой бы серьезной ни сложилась ситуация, сколько бы раз вы мне ни повторяли: «Я приказываю!» — у меня все равно не повернется язык передать ваши... э-э-э... пожелания шефу. Он сердит, он зол, он вне себя. Послушайте, чтобы заставить его повиноваться, мне нужны веские аргументы.
— Перестаньте болтать, Андрей Богданович, аргументы у вас будут. Прежде чем передавать распоряжения, скажите: явился странник. Только два слова: явился странник.
Директор музея недоверчиво помолчал.
— Вы убеждены, что этого будет достаточно? — наконец проговорил он.
— Больше чем достаточно. Шеф немедленно повинуется.
— Такое... при мальчишках... — неуверенно заметил пан историк. — Они могут понять превратно.
— Поздно об этом думать. Боюсь, что превратно, как вы сказали, нас поймут другие. Какого черта, поняли уже! А со школярами пусть шеф занимается, теперь это его дело.
— Однако, — пробормотал директор музея. — Герман Тарасович, где же они? Их нет!
Кожаный шофер резко обернулся. Луч карманного фонарика несколько раз хлестнул по стенам и полу коридора. На полу, где недавно сидели мальчишки, осталась одна веревка.
— Они сбежали? —