Сборник работ. Восьмидесятые стр. 14
зав. районным отделом народного образования. Дед его был одним из крупных вологодских судовладельцев. Николай Михайлович живет и здравствует поныне, по-прежнему в Умбе. Дверь мне открыл красивый мужчина — густые седые волосы, прямая фигура — в старинном роскошном халате. Аристократ старого, пожалуй, петербургского уклада, на девятом десятке лет сохранил осанку, величие. Вовремя ли, не побеспокоил ли?
— Милости прошу. Беседа для меня — роскошь. Если, конечно, не с врачами. Как имя-то ваше? Это какой же церкви, протестантской? Баловались в ту пору, баловались. Как будто русских имен хороших нет. Ну, Николай, например, чем плохо.
Николай Михайлович помнит себя, пятилетнего, в гостях в доме деда: пятнадцать больших полупустых комнат, в которых доживали две старушки. Мать и отец стали медиками, а сам он поехал в Симбирск, на Волгу, строил мосты. Тяжело заболел малярией, и ему кто-то рассказал о целебном климате Терского берега. Приехал, и, правда, выздоровел, окреп.
— Я приехал в двадцать четвертом, Коган, будущий директор школы,— через пять лет. А еще через пять — первые учителя Шумилов, Рюнгинен, Шмик… Школа помещалась в одноэтажном домике, где сейчас библиотека. А мы, учителя, жили на чердаке этого дома.
Жили впятером — эстонец, украинец, еврей, немец и русский. Это я вычислил невольно для себя. А Николай Михайлович — и сейчас внимания на это не обратил, потому что никогда с подобной стороны на учителей не смотрел. Потом, позже, когда воспитывались уже следующие поколения, простые, естественные вещи стали называть завоеванием и гордостью: «братство», «национальное равноправие» или «живут просто, как все». Люди жили как люди — чем гордиться? Работали, делили стол, ютились вместе — зав. роно, директор школы, учителя. Вместе своими руками строили новую школу. Торжественно открыли в 1935 году. Потом вместе с учениками стали строить спортивный зал.
Конечно, знаменитый предвоенный выпуск вырос не на пустом месте. И школа, и весь район были лучшими в области по успеваемости.
Главным действующим лицом был Пидемский.
— Однажды утром заходит ко мне Коган. Год был самый печальный в нашей стране. Я, говорит, только что от председателя райисполкома, он предложил мне твое место. А я, спрашиваю: куда? Он руками развел, сам, мол, понимаешь. А к этому времени уже многих взяли — начальника ГМС, ветеринарного врача, главного агронома. Уже и из учителей Смирнову взяли — географа, я временно ее уроки вел. Каждую ночь за кем-нибудь приходили. Брали по одному, но каждую ночь. «Ну что ж,— говорю Когану, — желаю успеха». — «Да нет, я отказался». Поднимаюсь к Степанову, председателю райисполкома, он на втором этаже, я — на первом. Увидел меня, улыбается: «Что, Коган уже доложил». — «А вы думали промолчит? Он на мое место не пойдет, я его знаю».— «Что собираешься делать?» — «Куда-нибудь в глухомань уеду, сегодня же».— «Ищи замену и давай».
Никто из учителей не соглашался занять место зав. роно. Лишь одного Пидемский уговорил, намекнув, что решается его судьба… Заскочил в тот же день к Архипову, первому секретарю райкома партии. «Давай в Пялицу, это далеко, триста километров морем,— сказал секретарь.— Школа там есть. Пароход уходит вечером».— «Вечером меня могут арестовать прямо на пристани».
Дальше происходит немыслимое. Первый секретарь созванивается с председателем райисполкома. Пароход