Семь фунтов брамсельного ветра стр. 1109
с собой маленький стеклянный глобус, чтобы подновить на скамейке надпись.
Томчик не спрашивал, куда мы идем, просто слушал про “обстоятельства”, которые нас привели к мыслям об отъезде. Я ему многое рассказала.
Про историю с дискетой и папиными рассказами Томчик и так знал, но про Будимова – ничего. А тут я ему и про это выложила. И даже свой недавний сон. Правда, это не сразу, а уже там, у дерева. После того, как рассказала про Умку, поправила траву на холмике и огненной точкой пропущенных через глобус лучей прошлась заново по выжженным буквам Умкиного имени.
Мы сели рядышком на скамейке, и вот тогда-то я проведала Томчику, как видела его во сне.
– И после этого почему-то было страшно за тебя…
Томчик слушал и серьезно кивал (и после каждого кивка волосы взлетали и долго шевелились в воздухе). Он держал на ладони монетку с марсельной шхуной “Резольют”, разглядывал ее сквозь глобус. Потом так же сосредоточенно вывернул ногу и посмотрел на припухшую царапину – словно хотел выяснить: имеет ли она отношение к рассказанному сну? Видимо, решил, что не имеет.
– Знаешь, Женя, а я недавно видел другой сон, хороший. Будто мы с Чарли пробираемся сквозь лесные заросли и выходим на поляну с большущими, во-от такими мухоморами. Они красные, как на сказочной картинке, и сразу видно, что не опасные. Не мухоморы даже, а волшебные грибы. И под одним таким грибом стоит домик, похожий на скворечник. Чарли сунул к нему нос, и оттуда, из дверцы выбрался гномик. Ростом со спичку. Прыгнул мне на ладошку! Чарли замахал хвостом, хотел его лизнуть…
– А дальше?
– А дальше я проснулся…
Мы посидели, помолчали. И еще помолчали… И мне вдруг показалось, что молчание становится неловким. Сидим и не знаем, что сказать друг другу.
Что говорить, если все равно скоро расстанемся…“Прощайте, Скалистые горы…”
– Томчик, знаешь что? Ты, пожалуй, иди пока. У тебя ведь, наверно, есть разные дела… А к трем часам приходи ко мне, пойдем к Ста… к Нику. И прихвати пакет или сумку для книги…
– А ты?
– А я посижу еще здесь. Не хочется никуда…
Томчик не обиделся и не спорил.
Монетку убрал в карман. Глобус протянул мне. Встал передо мной – тоненький, прямой, большеглазый. Сосредоточенный (или уже отчужденный?)
– До свиданья, Женя. – Он сказал это так, будто прощается надолго. Сам не знает, на сколько.
– До свиданья, Томчик.
Он ушел по тропинке среди высокого иван-чая. Не оглядываясь. А я сидела с этой завязшей в душе песней о Скалистых горах.
Долго так сидела.
И еще сидела…
И еще… В густом тепле и тишине летнего дня. Даже бабочки не летали.
Думала обо всем и, будто бы, ни о чем. Пока не услышала шелестящие шаги.
Закачались розовые свечи иван-чая, и опять появился Томчик.
Он был не один.
Было словно два Томчика. Только тот, что двигался позади – повыше, постарше, и комбинезон с длинными, подвернутыми у щиколоток штанинами. Но волосы – такие же светлые и летучие. И лицо… если и не похожее на Томчика в портретном смысле, то выражением похожее очень.
Я понятия не имела, что у Томчика есть брат!
Оказалось – не брат.
– Вот она, – сказал Томчик