Серебряный рудник стр. 21
баюкала-подбрасывала в слабых ладонях, кричала: «А вот дыня сладкая-ароматная…» Откуда она взялась, где, бездомная, кантовалась, никто уже потом не помнил. Но в памяти у людей остались тихие серые глаза и лёгкое заикание. И так они с Сашкой друг другу подходили, такая слилась кроткая пара. Им бы бежать из махалли, подальше от отца – тот горой нависал над этими голубками, и все во дворе только и ждали, как он вот-вот с обоих кулаков начнёт «детей» мордовать, – уж такие были оба безответные, уж так просились на жертвенный костёр…
Да вот иначе вышло.
Однажды ночью Катя зарезала свёкра…
Накануне Сашка выпил, и Василь Васильич, чем-то раздосадованный в работе (не получалось там с очередной скрипкой, не выходило, как он хотел), набросился на сына, рычал и бил, пока тот не свалился на пол, а после ещё ногами доканывал. Два передних зуба ножищами своими, говнодавами выбил Сашке. Тот валялся в крови, не шевелясь. И Катя за ширмой не шевелилась…
В 4 утра соседей разбудили истошные скрежещущие звуки. Это Катя пилила смычком по струнам то одну скрипку, то другую. Ходила вдоль стен и терзала невинные инструменты, а те вопили от боли.
А после пошла по соседям. Стучала в двери, кротко объясняла: «Убила я Ваську, д-душегуба. Горло его жирное т-тесаком – вжик! К-кровища на стены, как из фонтана. Все его скрипки в крови. К-конец музыке…».
Её взяли, конечно, а она и не отпиралась, следствие быстро завершилось, чего там расследовать, всё же ясно. А Сашка… Сашка преобразился: «завязал», устроился рабочим на хлебозавод, нанял для жены адвоката.
После убийства он Катю видел мельком – когда её вели к машине после дознания. Она только успела крикнуть: «Ты пьёшь?» – «Нет! – выкрикнул. – Я буду ждать тебя до гроба!»
Но это всё потом, гораздо позже случилось и осталось в махаллинских хрониках Лиды, которые она, как Шехерезада, рассказывала то одному, то другому из своих любимых мужчин…4Упоительный запах цветов таял в воздухе Элькиного двора, смешиваясь с запахами из кухонь; вечерами жильцы выходили «на айван» – поужинать, угостить соседей «домашненьким», посплетничать, подышать свежестью орошённого влагой двора.
Лида была там своей, в Элькином дворе, её попросту не замечали, как и других ребятишек.
Дом семьи Майсурадзе казался Лиде шикарным. Почти таким же просторным, как дом тётки Анжелы. У Эльки была своя комната, целых десять метров, роскошь по тем временам невиданная, даже непристойная; заигравшись с подружкой, Лида часто оставалась у неё ночевать. (Господи, да вот же мы и просчитались: это уже четвёртый Лидусин дом получается, верно? Тем более, что и тут под Элькиной подушкой была заныкана Лидусина ночнушка, а ещё зубная щётка в чистом носовом платке и тапки, задвинутые под диван.)
Вечерами, если Элькина мать Манана Степановна работала в больнице в ночную смену, девочки переодевались в её хан-атласные платья и шальвары, красили брови свежевыжатой усьмой, тайно отщипанной в огороде у Цветочного Вахиба, а глаза подводили сурьмой. Сурьма, расфасованная в половинках миндальных скорлупок, продавалась в рядах специй на Старом базаре. Редкая женщина в Бухаре не красила усьмой брови, и национальность тут ни при чём: не появишься же в обществе с рыжими бровями, как свинушка.
Эти серо-чёрно-изумрудные полосы над глазами, густые у