Библиотека

Серебряный рудник стр. 22

Размер шрифта
-
+
Тема

переносицы и уходившие в тонкий разлёт к вискам, любому лицу придавали царственное, но и жестокое, какое-то даже кинжальное выражение.

Однажды Лида предложила Эльке расписать усьмой всю спину. Представляешь, сказала, являешься ты на бал, скидываешь манто – а в вырезе на спине у тебя – настоящее панно! И за тобой – очередь, очередь, как в кассу! Будешь билеты продавать за погляд.

Спина у Эльки была упитанная, гладкая, почти квадратная, как полированная доска: очень удобная для росписи, не то что острые лопатки худышки Лиды. Да и как ты сама себе спину распишешь, а? Она стащила у папы тонкую кисточку, второй номер, долго старательно выдавливала в пиалушку сок из листьев усьмы, наворованных в огороде, и с час примерно трудилась, не обращая внимания на Элькино нытьё, раза два даже двинула ей коленкой под зад, чтоб заткнулась и ровно сидела. Зато вышел настоящий «шедевр» (папино слово, пушисто-рычащее: «шэ-дэ-вррр!!!». Не забыть вставлять его, где надо и не надо!).

Чего только не вместила Элькина спина: розы и лилии, кресты и кинжалы! А в центре, где слегка выпирали позвонковые косточки, Лида, совсем как папа, нарисовала прекрасную юную гречанку – босую, длинноногую, в короткой тунике, с голым плечом и маленькой голой грудью. «Долго должно продержаться», – пообещала Эльке. Жалела только, что та не может разглядеть в зеркале свою прекрасную расписную спину. «Картина, а не спина! Хоть в раму вставляй».

Зато наутро, вернувшись со смены, эту спину хорошо разглядела Манана Степановна. Ух, как она вопила! На весь двор! Исхлестала несчастную Эльку полотенцем и всё вопила, вопила: «Пра-а-а-ститутку на спине рисовать?! Пра-а-а-ститутку?!» После чего час отпаривала дочь в тазу под вой уже самой Эльки, нещадно поливаемой из чайника чуть не кипятком. Да разве усьму так просто смоешь! Недели три потом бедная Элька проходила в осеннем шерстяном платье, истекая потом. Сама Лида благоразумно смоталась ещё до начала экзекуции, бросив у Эльки все свои вещички, ну и папину кисточку тоже. Недели три обходила двор семьи Майсурадзе за три улицы.

Но уже тогда её захватил этот восторг – создание живых картин. Она рисовала на теле, и тело двигалось вместе с рисунком, несло его, претворяя в единый смысл и характер; тело было живым, и картина становилась живой: плыла, зависала в покое, изменялась при каждом движении… Картина становилась частью её носителя, сливалась с ним и, как позже обнаружила Лида, с ним и умирала. Я – художник трагический, порой говорила она, мои произведения смертны. И тогда вспоминала фрески своего отца Диогена: «520 год до н. э.»* * *

Потом бабушке, как ценному медицинскому кадру, дали квартиру – в новой пятиэтажке на углу Хамзы и 40 лет Октября.

Целый год в любую погоду Лида с отцом вечерами ходили смотреть на стройку этого добротного буро-кирпичного дома. Ходили, разумеется, не просто так, порожняком-ротозейством. Это всегда был «выход на пленэр»: Лида прихватывала с собой альбом и коробку карандашей для набросков ночного «пизажа».

Ночь стремительно низвергалась с неба: вот только что было светло, и вот уже «тьма египетская», говорил папа, ибо стройку освещал единственный и далёкий, как звезда, циклопический глаз фонаря на строительном кране.

– Сначала обозри натуру, – говорил папа и обнимал Лиду за плечо

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.