Серебряный рудник стр. 23
для устойчивости: задирая голову к чёрному небу, легко было опрокинуться на щебёнку и кирпичи. – Подчеркни силуэт крана на фоне неба, дай контраст звёзд с фонарём, – говорил он, и, перекрывая громко зудящую, жужжащую, пиликающую музыку насекомого оркестра ночи, размеренно чеканил:
Зорко Плеяд наблюдал он и поздний заход Волопаса,
Также Медведицу – ту, что ещё называют Повозкой.
Ходит по небу она, и украдкой следит Ориона,
И лишь одна непричастна к купанью в волнах Океана.
Именно в эти ежевечерние выходы на «пизаж-пленэр» папа научил Лиду различать среди огней, танцующих на безбрежной небесной поляне, Большую и Малую Медведиц, Полярную звезду, Орион, Кассиопею… Было нечто ужасное в великой сверкающей тайне, нечто безмолвное, отрешённое, абсолютно равнодушное к крохотной жизни девочки: смешным голенастым ногам, тонким рукам, сжимавшим ученический альбом. Беспощадное величие Вселенной приказывало молчать и трепетать, и не строить далеко идущие планы на этой ненадёжной земле.
А на листах её карандашного альбома небо – тёмно-синее, звёзды – белые, фонарь на кране – жёлтый и тусклый…
Нет. Совсем не то!
5Фортепиано, золотистую польскую «Легницу», бабка Эльвира купила Лиде на седьмой день рождения, буквально за неделю до переезда в новую квартиру. Страшные деньги уплатила, немыслимые деньжищи, десять зарплат – одну тысячу сто рублей!
– Ско-о-о-ока?! – с ужасом переспрашивали соседки.
– Единственная внучка, – сухо отвечала бабушка, а те цокали языками и головами качали.
Привезли его раньше, чем ожидалось, сгрузили прямо там, в махаллинском бабушкином дворе, где оно и стояло несколько дней. (Почему без упаковки? Может, сняли её, чтобы удобнее было инструмент протиснуть через долон во двор? Сейчас уже не упомнить.)
Но память предъявляет картинку рая: пианино во дворе, рыжее, золотистое, всё в узорных мятущихся бликах. И птицы поют, и солнце жарит в синющем полированном, как «Легница», небе… «Трьям, трьям, трьям-пам-пам… Тара-ри-ра-ри-ра-а-а!»
– Чем людя́м своей зажиточностью глаза колоть, – говорит тётя Роза, поджав губы, – укрыли бы драгоценную свою брынчалку простынёй, шоб горлинки не обосрали…
…Потому и в новый дом переехали раньше всех остальных жильцов: бежали, как с поля боя, инструмент спасали. «Легница»-красавица переехала в новую квартиру бабушки Эльвиры, где и Лида была прописана, а значит, в будущем приписана к школам – общеобразовательной и музыкальной.
Дорогая бабушкина мечта: Лидия подходит к инструменту, откидывает крышку, садится на круглый пианистический стул (тоже недешёвое удовольствие!), кладёт руки на клавиатуру, и… понеслись кружевные пассажи Четырнадцатого этюда Шопена. «Это рыбки ныряют! – возбуждённо говорила маленькая Лида, когда пьесу исполняли по радио. – Рыбки, рыбки, много серебряных рыбок!»Жаль, что ни черта из того не вышло, жаль бабушкину мечту, увязшую в «Сонатине» Клементи. Но музыкальная школа с грехом пополам была окончена. Сохранилось групповое фото: семнадцатый выпуск бухарской музыкалки им. Домла Халима Ибадова. («Интересно, – говорил Агаша, разглядывая эту фотографию много лет спустя, – «имени Домла». Как же звали этого человека в именительном падеже: Домёл?» И уверял, что Лида на ней – абсолютно такая же, как и ныне: завершённая личность, вещь в себе, таинственный пришелец. Она удивлялась: что это он сочиняет, какой пришелец, откуда? «Ну уж не знаю, – говорил он. – Может, из средневекового подземелья, замурованного лет четыреста назад, из какого-то зиндана, из-под стражи какого-нибудь Домёла… Надо бы Жорку расспросить…»)* * *Вот это был ДВОР: громадный,