Серебряный рудник стр. 61
видела такого красивого человека. Он был немного похож на Санжарбека, но совсем иной, не наивно-восточной, а какой-то одиссеевой красотой. У Санжарбека на голове короткий чёрный ёжик, а этот – в ореоле кудрей, да таких интересных: кудря – белоснежно-седая, кудря – угольно-чёрная. Даже на лоб падали несколько чёрно-белых колец, и за ушами волосы кудрились упругой чёрно-белой шапкой. Но брови и ресницы были чёрными, молодыми, хотя сам человек был уже немолод, примерно папиного возраста.
В крепкой загорелой руке тот держал иностранного вида рыжий саквояж с тремя латунными пряжками. И сам человек, и его саквояж, и рубашка, с рукавами, закатанными по локоть, и копна его артистических кудрей купались в тенях и бликах летнего солнца.
– Привет, малышка! – улыбаясь, проговорил он. Странный лёгкий акцент, как у киношного шпиона. – Я ищу Гену Позидиса… по делу. Мне сказали – сюда. Всё правильно?
– Всё правильно.
Вот тут надо было уточнить, что отец её в данный момент занят одним только делом – умиранием. Но она продолжала смотреть на гостя, не двигаясь, не торопясь впускать его в дом.
«В человеке всё должно быть прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли…» – эта чушь, набитая крупным шрифтом на листе ватмана, висела в школьном кабинете русского языка и литературы, чрезвычайно Лиду раздражая. Возможно ли, думала она, чтобы писатель Чехов был таким безмозглым придурком? Надо ж такую глупость сморозить! Ладно – одежда, хотя где её взять, «прекрасную»? Вон, у Наташки Гордеевой папаша – главный товаровед ЦУМа, так он, конечно, добывает доченьке и импортные сапоги, и прочую прекрасную одёжку. Но неужели этот бородатый классик в пенсне и правда считал, что человек, как в магазине, может, если пожелает, приобрести или переделать данные от рождения лицо и душу? Это ж детский сад какой-то. Положим, она, Лида, уродка. И что ей теперь – с горя повеситься? А мысли… Ну, тут вообще полная хрень – они ж крутятся в башке со скоростью дикой карусели, эти самые мысли: и скверные, и нормальные, и стыдные, и прекрасные…
А вот человек, который нарисовался у них на пороге, был прекрасным: забавным, улыбчивым и немного – совсем немножко! – опасным. В следующее мгновение она его опознала.
– Вы Ицик? – спросила.
– Можно и так сказать. – И он ей подмигнул.
Она отступила, пропуская его, и он через сенцы и кухню-залу ринулся прямо в «кабинетку», хотя Лида, собственно, не указала ему, где искать отца.
Она подумала и пошла ставить чайник. Так что не видела первых минут встречи двух самых надёжных друзей. В спальне стояла глубокая тишина. А Лида заваривала чай, распаковывала печенье «Дружба», высыпала его в вазочку… – в общем, изрядно провозилась. Поставила на поднос пиалушки, чайник и понесла всё туда, к папе, в его сумрачную, затенённую шторами «кабинетку».
Человек, которого можно и так было назвать, – Ицик – сидел на постели отца и плакал, молча сотрясаясь плечами. Папа же, наоборот, тихо улыбался, такой довольный, благостный.
– Вот… – прошептал, – встретились…
Его худая рука на одеяле покоилась в крепкой руке Ицика, как лодочка, пришвартованная к большому лайнеру.
– Как можно жить в этой темноте? – спросил гость, поднимая к Лиде мокрое от слёз лицо.
«Как можно умирать в этой темноте…» – молча поправила его девочка.
И