Серебряный рудник стр. 76
перпетуум-мобиле?
– Да, говорили… что его пока никто не смог изобрести.
– Ложь! – отозвался дядя Ицик. – Вот он, перед тобой, гениальный «perpétuelle», перпетуум мобиле: человек двигается – и часы заводятся сами… И создавалось это чудо больше сорока лет. В XVIII веке.
То, что издали казалось ей бутоном распускавшейся на глазах розы, жило дивной самостоятельной жизнью. Внутри прозрачного бутона шла непрерывная работа, там кто-то кружился, чеканил мгновения, дышал, трудился. И не кто-то, а тысячи микроскопических организмов. Как в траве летним днём живут и трудятся миллионы мошек и червячков. И всё это было на виду, завораживая, притягивая взгляд и отпугивая одновременно.
– Почему… почему оно… они… такого цвета?
– Какого?
– Как роза…
– Потому что это – розовое золото. Наклонись ниже, рассмотри: корпус и даже многие детали, а их здесь – и голосом прочеканил: – восемьсот! двадцать! три! – тоже сделаны из розового золота. Хотя обычно для этого использовалась латунь. А прозрачные части корпуса, видишь, они из горного хрусталя. Чтобы следить за жизнью часов, за их божественным организмом: сердцем, лёгкими, кишочками… Чтобы можно было наблюдать за этой… за этой любовью. За союзом времени и механики. Уж такое условие она поставила.
– Кто – она?
– А я разве не сказал? Королева. Французская королева Мария-Антуанетта. Женщина, которая знала толк в часах и постоянно заказывала часы, особенно у мастера Бреге. Она не жалела денег и готова была ждать много лет… – Дядя Ицик сделал плавное движение ладонью, к которому Лида за эти недели уже успела привыкнуть: будто лист медленно падает с дерева. – Но не дождалась. Проклятая чернь, несущая гибель королям и гениям, художникам и создателям всех чудес. Революция. Вы же должны учить всё это в школе, нет? «Свобода на баррикадах», «Отрешимся от старого мира»… В общем, королеву сопроводили на эшафот и отрубили ей голову. Есть во Франции такое приспособление – гильотина. Высшее достижение французского ума и французского духа. Ну-ну, – торопливо вставил он, – не бойся, это было давно, ей уже не больно. Они казнили бы и самого Абрахама Бреге, за связи с королевским двором, но тот успел бежать в Швейцарию. А вернулся в Париж, когда чернь сама себя сожрала и переварила, что неизменно следует за каждой революцией. И до самой смерти мастер Бреге работал над этим вот чудом, над самыми сложными часами в истории человечества. Он дал им имя «Мария-Антуанетта», и номер – 160.
– Дядя Ицик, они ведь жуть какие дорогие? – спросила Лида, щурясь, но не отводя взгляда от его лица.
– Дорогие? О да. – Он усмехнулся и проговорил, чётко и бесстрастно выговаривая слова: – Это самые дорогие в мире карманные часы.
– …Самые… дорогие?! – шёпотом ужаснулась девочка, уставясь на предмет, лежавший на дне их чугунной сковородки для яичниц. – Сколько ж это рублей… тысяч сто?!
Когда дядя Ицик расхохотался, она даже покосилась на открытое окно: решётка – это, конечно, неплохо, но… Штору, впрочем, он задёрнул ещё с вечера, потому как иди знай, кто из соседей решит от бессонницы полить свой огородик да и заглянет в окно, сердобольный: как, мол, там сирота горюет?
– Полтора века назад, – проговорил он спокойно, – эти часы стоили тридцать тысяч франков золотом. Сейчас трудно вообразить эту гору денег. Грандиозный капитал, с которым можно открывать новый