Серебряный рудник стр. 77
банк. Сейчас брегет «Мария-Антуанетта номер 160» стоит, вероятно, тоже тридцать, но – миллионов. Долларов.
– Тогда… где ж ты их… – она пыталась подобрать слова, – как ты их?..
– Давай, решайся, доча! – проговорил он почти весело. – Произнеси. Спроси меня: ты их украл? И я тебе отвечу: да. Да, я их украл. Как и остальные тридцать девять экземпляров карманных часов из коллекции сэра Дэниэла Саломонса.
Между ними повисла тишина, из тех непреодолимых, которую ни прокашлять, ни промыть словами невозможно. Каменная тишина ночи за окном, тишина дрожащего дыхания жизни над розовым бутоном драгоценных часов и недавняя тишина смерти над окостенелым папиным лицом на подушке.
Девочка стояла в двух шагах от тридцати миллионов долларов…
Да нет, при чём тут миллионы, которых она и представить не могла, только мысленно рисовала себе тридцатку с шестью нулями. Это всё был человечий реестр, назначенный кем-то ценник, типа «Ешак-матрос»! Она стояла над самыми сложными в истории человечества часами, которые так уютно лежали в центре их с папой любимой яичневой чугунной сковородки, на которой по утрам точно умещалась яичница из шести яиц, четыре – папе, а два – ей. И с лучком, и чтобы желтки подрагивали.
На мгновение ей показалось, что все последние дни – это просто сон, просто длинный такой кошмарный сон, включая папину смерть, включая приезд этого его друга, который свалился им на голову, в самую серёдку их жизни; возник, обаятельный и задушевный, как дьявол, чёрно-белый в каждом слове своём, в каждом намерении, в ореоле восторженной папиной памяти, с саквояжем в руке, – с рыжим саквояжем, который до сегодняшней ночи стоял, задвинутый его ногой под папину кровать. И вот сейчас этот друг детства, и его таинственное преступление, и все часовые чудеса в рыжем саквояже… – всё обрушено на её плечи, а папа – как он мог, как мог!!! – бросил её навсегда.
– Сядь, – сказал он. – Ты испугалась, доча. Лоб потный, губы трясутся. Дурак я хвастливый. Ну-ка, сядь…
Пододвинул ей стул, на который она опустилась, и стал мерять шагами тесную «кабинетку», точнее, метаться от стены к стене, внезапно останавливаясь, совершая рывок к столу, где безмятежно лежали и в то же время мчались секундной стрелкой по циферблату волшебные часы казнённой королевы. Вновь принимался шагать…
– Не знаю, с чего начать, да и нужно ли тебе. Конечно, не нужно. Но так уж сложилось, доча, так это всё вывернулось, что рано или поздно ты должна будешь разбираться с этим делом. В моей семье была коллекция часов, их собирали мои предки лет сто. Я помню все: каминные, кабинетные, настенные, каретные, двухметровые часы-генералы, прелестные дамские часы-кулоны, карманные и те, что живут в веерах и шкатулках. А ещё гениальные механизмы со сложной жизнью солдатиков-вагончиков-башен. Я их все помню подробно, хотя мне было только одиннадцать лет, когда мы бежали из Варшавы и мой отец в последний раз завёл своей рукой все механизмы…
Я мог бы описать тебе каждый экземпляр нашей коллекции. Она погибла под развалинами нашего дома или была разграблена, увезена, спрятана… – он тряхнул головой. – Оставим это, я о другом. Ты читала «Сказки тысячи и одной ночи»? Конечно, читала… Вспомни: Али-Баба, бедняк с вязанкой хвороста, лежит за камнем, трясясь от страха, и