Серебряный рудник стр. 80
с саквояжем в руке рванул на Еврейское кладбище. Понимаешь, надо мне было поговорить с отцом, получить у него индульгенцию, что ли… Хотя бы некоторое облегчение. Чепуха, конечно, знаю, что нет его там, – со мной он, уже почти сорок лет со мной. Только я и помню его улыбку, словечки, голос, и как точно двигались его руки. А могила… «Мёртвое – мёртвым» – это еврейский взгляд на вещи, понимаешь? Могила – это могила, яма с костями. Но я… Я стоял перед несчастной ржавой оградкой и говорил, говорил… Я должен был всё ему объяснить, рассказать, как вот Гене рассказывал. Только Гена хотя бы изредка мне улыбался, а отец молчал.
Я говорил ему: папа, смотри, вот тут у меня, в этой сумке, драгоценная коллекция карманных часов из самого Иерусалима, куда ты так и не попал. Замечательная коллекция, хотя по разнообразию до нашей ей далеко. И перечислял, называя поимённо каждый экземпляр, они же все уникальные, невероятные. А отец молчал… Хоть бы веточкой шевельнул, хоть бы какой воробушек сел на оградку. Нет, ничего. Мёртвым ничего не нужно, понимаешь…
– А у меня тоже есть драгоценность, – вдруг произнесла девочка. – Показать?
Поднялась, ушла в кухню. Там на крючке за дверью висела её вязаная котомка с самыми разными нужными вещами: гравировальной спицей и куском алмазной шлифовальной шкурки, подаренными Мишаней Костиевским, для работы над альчошками; несколько особенно крупных «лобанов» для росписи, за которые она надеялась получить хорошие деньги, рублей пять. Там же лежал и найденный ею в горах камень с вкраплённым в него слитком червонного золота.
– Вот, – сказала со сдержанной гордостью. – Смотри. Правда, это настоящее золото?
Дядя Ицик уважительно рассмотрел её находку, покрутил так и сяк. Подтвердил, что «вещь ценная, надо только сообразить – для чего сгодится». И, подняв на девочку чёрные свои глаза, проговорил серьёзно и ласково:
– Доча, ты уже никогда, ни-ког-да не будешь бедной!
В те минуты она не придала его словам особого значения…
Ей было тринадцать лет, она тяжело проживала свой первый сиротский день, мучительно продираясь через своё новенькое горе. То, что рядом сейчас находилась не бабушка, придавленная непомерной бедой, не заполошная тётка Анжела, а дядя Ицик – умный, умелый, надёжный (да, папа, ты прав: Самый Надёжный!) – было здорово и справедливо.
И плевать – что там из какого музея он вынес. Человек, с такой любовью смотревший на «Марию-Антуанетту», знавший в ней всё, до последнего винтика, до мельчайшей детали, понимавший её создателя, как себя самого, – этот человек имел право на «очарованность властью» больше, чем кто-либо другой. И потому, скупо кивая, она выслушивала и запоминала все его указания, запреты, все зароки и просьбы. Слушала и запоминала…
А камень с вкраплённым в него слитком червонного золота на всю жизнь стал её талисманом. Когда брала его в руки, вспоминала лиловизну́ созревающей ночи, алмазную крупку ранних звёзд и отца, большими пригоршнями плескавшего на лицо воду из родника Кадам жоя.
Сама она умылась этой водой в тот день, когда они с дядей Ициком и его криминальным саквояжем навестили Серебряную пещеру и назад возвращались уже налегке.Пустобрюхий саквояж болтался на плече дяди Ицика кожаным бурдюком. Спустившись по каменистой петлявой тропе к пятиствольной чинаре, из-под мощных корней которой