Силы небесные, силы земные стр. 282
давайте через неделю… через месяц… Сам знаешь, как это со свидетелями бывает. А у пожилых людей особенно.
Они выехали по адресу первого, Петра Владимировича Кутейко. Пообщались с ним полчасика, но восьмидесятилетний актер не сумел ничего добавить к тому, что сказал Игорю по телефону о «втором Арсении».
— Что-то было там, какая-то история с этими мальчишками, — вымученно улыбнулся он. — Но память меня подводит… или я не знал ничего толком, или забыл. Помню только, что заварушка какая-то случилась… Девочка там… Девочка была… Убили ее вроде…
— Мальчишки?!
— Вы лучше Борю спросите.
— А кто этот Боря?
— Ну как же! Борю все знают! Он в театре Маяковского… нет, в Вахтангова… Или в театре Сатиры служил? Вы меня простите, товарищи, память такая стала дырявая… К Боре вам надо, он должен помнить, он помоложе…
— Фамилия Брагомыжский вам говорит о чем-нибудь?
— Браго… как?
— … мыжский.
— Не скажу… — покачал головой старый актер. — Вы у Бори спросите, он должен помнить, он всегда роли с первого чтения запоминал!
— Боря, Борис — это имя того актера, который находится в Доме ветеранов сцены. Но ему девяносто один… — скептически проговорил Игорь в машине.
— Борисов много на свете, — философски заметил Кис. — А девяносто один — это никак не «помоложе». Думаю, стоит навестить второго актера. Сколько ему, Игорь?
— Восемьдесят шесть.
— Память у всех функционирует по-разному, — произнес Феликс. — Иной в семьдесят в маразм впадает, иной до ста все помнит. Чем сильнее развита мыслительная деятельность у человека, тем меньше его мозг подвержен возрастным изменениям.
— Что ты предлагаешь? Ехать сразу в Дом ветеранов сцены?
— Знать бы, тот ли там «Боря»…
Алексей посмотрел на патологоанатома: лицо его осунулось, под глазами обозначились синюшные тени.
— Не переживай ты так, Феликс, пока ведь ничего страшного не происходит. Лия жива, планируется обручение…
— Вы Лию не знаете, — отвернулся Феликс к окну, отчего голос его прозвучал глухо. — У нее «кавказский темперамент». Даже если она поклянется себе быть осторожной, то, боюсь, не выдержит, сорвется. И тогда…
— Ладно, не дрейфь, — бодро ответил детектив. — Сейчас навестим второго актера и все выясним. Ну, если повезет, конечно…
…Владимир Степанович Каляев вспомнил побольше.
— Брагомыжский?
Он запустил пальцы в свою роскошную, хоть и поредевшую, седую шевелюру — прямые волосы, зачесанные назад, гривой.
— Что-то припоминаю… Кажется, был такой провинциальный режиссер… Да, да! Плохой режиссер, но упрямо-изобретательный. Мыслил себя новатором, все мечтал о признании… Уж не скажу, кто пустил его имя в нашем кругу, но оно стало нарицательным. О плохой режиссуре мы говорили тогда: ну прям брагомыжский!
— К одному из Арсениев он имел отношение?
— Не думаю. Оба мальчика были из столичных театральных семей.
— Один — сын актрисы Людмилы Лесиной, да?
— Совершенно верно! Людочки сын!
— А второй?
Актер задумался.
У детектива зазвонил телефон.
«Звонок от Лии прошел с очередной левой симки, — порадовал Громов. — И с тех пор она отключена. Так что все концы в воду… Правда, удалось установить участок загородного шоссе, где он зафиксировался. Видимо, Лия звонила из машины. Но ты ж понимаешь, что тачка та уже давно в другом месте…»
Разумеется. Кто бы сомневался.
Самое поразительное в этой истории было то, что Мышьяк не просто неуловим, но и никому не известен. Ни один человек не может