Синий город на Садовой стр. 181
мальчик, не уважаешь ты старших. Придется наказать… – Он сдернул с ноги растоптанный полуботинок, вытер подошву о штаны. – Ну-ка сними трусики. Будем чик-чик…
"Помогите!" – хотел крикнуть Федя. Но в горле – словно песок. Да и кто поможет? Э т и? Только обрадуются.,.
– Уйди, свинья… – сказал Федя отчаянным шепотом. И крупно задрожал от стыда и отвращения.
Фома аккуратно поставил башмак на доски. Осклабился, гнусно заблестел глазками.
– Уй, какая трепыхалистая .рыбка… Люблю таких. Дай-ка я тебя потрогаю… – Он зачем-то подышал на грязные ладони, вытер их о засаленную майку, потянулся к Феде… Федя стремительно выбросил вперед ноги – чтобы ударить, отшвырнуть гада! Ноги беспомощно ушли в пустоту. Ловко увернувшийся Фома надвинулся вплотную – потным телом, запахом, тяжестью.
– Тихо, тихо, рыбонька… – Он сжал правую Федину руку.
И тогда левой рукой Федя рванул из-под майки баллончик. И шипучей струей – прямо в рожу…
– А-а-а!.. Кха-кха! А-а-а-а! – Фома, хватаясь за голову, за горло, покатился по полу. Сразу же загремела дверь. И теперь Федя – словно опять же не Федя, а кто-то другой, стремительный, знающий, что делать, – метнулся к двери, вжался в косяк. И когда железная створка начала отодвигаться, он рванулся в просвет! Кажется, сшиб с ног старшину Сутулова, промчался по коридору, коленями и животом ударил низкую дверцу барьера, проскочил мимо остолбеневшего Щагова. На солнце, на свободу!
ЗащитаВ беглеце просыпается звериный инстинкт, чутье жертвы, которая спасается от хищников. Отдавшись этому чутью, Федя кинулся не по улице, а вдоль боковой стены особняка, мимо гаражей, потом – через низкую изгородь, сквозь кусты заросшего садика. Снова изгородь. За ней, между заборов, – глухой, в сорняках по пояс проход. Цапнула за ноги кусачая трава. Тут, казалось, до стихов ли, но запрыгало в голове в такт бегу: "Мир являл свой неласковый норов… – И едва выходили за двери мы… – Жгла крапива у старых заборов…"
Не останавливаясь, Федя
кинул за забор баллончик.
Проход вывел к речному обрыву. Вон и беседка. От нее по Беседочному переулку, по Песчаной, а там и улица Декабристов!… Но у беседки по-прежнему толпились ребята. Те самые или другие – поди разберись!.. Федя рванул в другую сторону. Все труднее было бежать, кололо в боках. Может, спуститься по откосу, отсидеться в репейниках? Но сколько сидеть, мучиться неизвестностью про Степку?
Слева – откосы и Ковжа, справа – забор с проволокой наверху, владения частников. Значит – вперед… А впереди.. Совсем рядом, на береговой лужайке, красные кирпичи и литое кружево ограды!.. До ворот далеко, проще прямо через решетку. Тем более, что с той стороны штабель досок…
Федя скатился со штабеля на двор и встал, дыша тяжело, со всхлипами. И увидел… человека в черной рясе с желтым блестящим крестом на груди. Со знакомой бородкой и очками!
– Дядя Женя… – Федя прислонился к доскам. – Отец Евгений…
– Федя! Ты откуда свалился? С тобой – что?
– Я… из милиции… – выдохнул он. И заплакал.
Отец Евгений подошел стремительно, легко. Обнял Федю за плечо широким взмахом (просторный рукав – как крыло). Повел его, плачущего и послушного, к церковному крыльцу.
– Что случилось-то?
– Я снимал Степку. На берегу… А там интернатские ребята… Одного воспитательница прямо по