Синий город на Садовой стр. 94
тоже, будто со мной что-то сделалось… А потом от моего камня одна башня посыпалась. Будто ме-ня самого по голове! Как заору: "Вы что делаете, гады!" Заревел – и домой… Папа выскочил, а там уже никого нет. И половины города нет… Папа ме-ня потом все спрашивал: "Ну а ты-то зачем пошел? Зачем кидал? Ты же этот город так любил…" А я только реву, потому что сам не знаю. Вот тогда он и сказал про с'синдром…
– А тебя потом ребята не били? – нерешительно спросил Федя. – За то, что выдал.
– Не-а… Лучше бы уж били. А то я мимо того огорода ходить не мог. Мимо развалин… Потому что как предатель…
– Ты же маленький был, – попыталась утешить его Оля.
– Ну да, маленький. Семь с половиной!..
– А старик город не восстановил? – спросил Борис.
– Он чинил кое-что. Но как-то уже неохотно. А та башня, которую я… она так и осталась… А потом мы уехали. А старик, говорят, скоро умер… Может, из-за этого…
Федя сказал почти испуганно:
– Брось ты. Старики умирают от старости.
Оля жалобно попросила:
– Хватит вам о смерти. И так день какой-то похоронный.
Борис бросил на нее обеспокоенный взгляд:
– Ну ты что, Оль?.. Половина-то дня еще впереди.
Оля встряхнулась:
– Вот что! Пойдем сейчас к Анне Ивановне! Я обещала, что мы зайдем на днях, ковер ей выколотим. Может, и еще что помочь надо. Хоть одно доброе дело сделаем.
Видно, отснятую пленку она добрым делом не считала.
Они вышли на Садовую. Оля на ходу сменила в камере кассету.
– Солнце сейчас как раз на тот дом светит, где ваза. Снимем, пускай хоть через стекло. Все равно надо когда-то.
Борис неуверенно предложил:
– А может, все-таки зайти да попросить: пусть откроют окошко? Не обязательно же там вредные люди.
– Нет, – решила Оля. – Сегодня день невезучий.
День оказался еще невезучее, чем думали: окно оказалось задернуто шторой.
– Все! – Оля затолкала камеру в футляр. – Больше никаких съемок сегодня! Пошли к Анне Ивановне…
– Даешь тимуровскую работу, – поддержал ее Борис.
– Даешь, – согласился Федя. И вдруг завопил: – Ольга, камеру! Скорее! – Потому что взглянул на новую колокольню.
Колокольня была видна отсюда, с горки, в просвете среди тополиных крон, над невысоким забором. Красная, кирпичная, двухъярусная. Крышей служил ей небольшой купол, крытый квадратиками оцинкованного железа. Над куполом поднимался похожий на тонкую шахматную фигуру шпиль с желтой головкой. К головке этой наклонно тянулась лестница от лесов, которые с одной стороны колокольни подымались до купола. Наверху лестницы, у самой маковки, была площадка с перильцами, на ней стоял человек. Отсюда казалось –
совсем лилипутик. Другой поднимался по лестнице. Он нес на спине золоченый, играющий искрами крест – чуть не с себя ростом.
– Сейчас будут ставить! Снимай скорее!
– Телевик! – велела Оля.
Борис выхватил из сумки нужную насадку (спортивную сумку с кинопринадлежностями он бессменно таскал за Олей). Она навинтила объектив, нацелилась…
Человек с крестом поднялся к товарищу. Неторопливо и умело, не боясь высоты, они взяли крест за концы перекладины, как за крылья. Приподняли и нижним концом опустили на маковку шпиля – видимо, там, в этом шаре, было гнездо. Подержались за крест и, кажется, попытались шатнуть его. Но он стоял неподвижно. И солнечный зайчик горел