Сказители стр. 2
не менее изнемогающие от усталости служащие судового буфета умудрялись приготовить кое-что для пассажиров. Их босые ноги, покрытые сплошным слоем угольной крошки и пыли, оставляли грязный след на всем, к чему они прикасались, – на чемоданах, на свертках. Они даже не ходили по палубе, а ступали на что попало, чуть ли не на самих пассажиров. Пострадавшие кричали и ругались, отчего шуму и гаму на пароходе только прибавлялось.
У всех, кто плыл на «Миньшэне», было тревожно на душе. Люди досадовали на что-нибудь, сердились или грустили. Попадавшие в поле зрения величественные горы не радовали их сердца. Жизнь была слишком безжалостна. Она несла им бесконечные беды, после которых оставались глубокие душевные раны.
Среди пассажиров лишь один человек, казалось, не горевал и не печалился. И это несмотря на то, что он, как и все пассажиры, был сыт по горло трудностями войны и порядком натерпелся в дороге.
Этого мужчину, лет сорока с небольшим, звали Фан Баоцин. Своим существованием он был обязан барабану, палочке и трехструнке, с которыми выступал в чайных, исполняя сказы под большой барабан и сказы «пиншу». Как и полагается бродячему актеру, бо́льшую часть своей жизни он колесил с семьей по стране. И теперь вся семья была с ним. Его старший брат, осыпанный угольной пылью, лежал на палубе и при каждом покачивании парохода то и дело кряхтел да постанывал. Его звали Тюфяком, что вполне соответствовало действительности. Целыми днями он только охал, вздыхал и ничего не делал. Вплотную к Тюфяку, прислонившись полной спиной к стене каюты, сидела женщина средних лет с бутылкой вина в руке – жена Фан Баоцина, – сейчас она, повысив голос, со слезами на глазах поносила кого-то.
Невдалеке от тетушки Фан не то полулежа, не то полусидя – весьма жалкая и неряшливая с виду Дафэн, родная дочь Фан Баоцина.
У борта сидела четырнадцатилетняя приемная дочь Фан Баоцина, по имени Сюлянь. Как и ее отец, она выступала в чайных. Точеным личиком излучая, казалось бы, полнейшую безмятежность, она сама с собой играла в кости. При каждом толчке парохода Тюфяк вскрикивал, а Сюлянь сердилась, оттого что кости смешивались. Голос ее при этом оставался тихим и мелодичным.
Фан Баоцину не хотелось сидеть с домочадцами. Он предпочитал двигаться. Слушать стенания брата и постоянное бурчание жены было выше его сил.
Фан Баоцину было уже за сорок; многое повидав на своем сказительском веку, он тем не менее держался весьма скромно: его манера говорить, жестикуляция и походка были отмечены какой-то особой мягкостью. Он был неглуп. Иначе вряд ли бы его столь долгая актерская жизнь была отмечена благополучием. Открытый и наивный, он вел себя очень непосредственно и был шаловлив, как десятилетний ребенок. Если он высовывал язык, наклонял плечо, корчил гримасу или хохотал, то это вовсе не было представлением или игрой. Люди ему верили. Он просто делал то, что ему хотелось. Его поступки были пронизаны искренностью и представляли собой нечто единое, как взбитое яйцо, у которого не отличишь, где желток, а где белок.
Когда японцы вошли в Бэйпин, Баоцин с семьей отправился в Шанхай. Пал Шанхай, и он подался в Ханькоу. Теперь враг оказался на подступах к городу, и он снова вместе с семьей бежал