Скифы пируют на закате стр. 284
трудом пробормотал он.
– Ты предал всех нас. Всех!
– Кого – всех?
– Людей. Всех людей!
– Я тебя не понимаю… решительно не понимаю, Петр Ильич… Бред какой-то…
– А я думаю, понимаешь, э? И вот что я тебе скажу, Марк, дорогой мой… – Куратор придвинул к себе трость, обхватил набалдашник в форме тюльпана широкими ладонями и пристроил на них подбородок. – Вот что я тебе скажу… Парни мои со всех сторон – и в этой комнате, и на лестнице, и во дворе, так что никуда ты от нас не денешься. Никуда!
– Парни? Твои парни? Какие парни?
– Племяннички! – рыкнул Сарагоса. – У меня, знаешь ли, чертова прорва племянников, и все косая сажень в плечах вроде него! – Он ткнул пальцем в Скифа. – Так что коли ты не припрятал целый полк в сливном бачке, то дело твое труба. Поговорим еще минут пять, а потом возьмемся за тебя по-настоящему.
Глаза Догала воровато метнулись к красной коробочке. Она лежала на столе между ним и Сарагосой, будто неоспоримое свидетельство предательства; один из них догадывался об этом, другой знал наверняка. И было не столь уж важно, кто предал и кого; пожалуй, эти вопросы интересовали сейчас куратора в последнюю очередь.
Но кто платил за предательство? Кто? И как его найти?
– Возьметесь по-настоящему… – прошептал Догал, подняв взгляд на каменное лицо Сарагосы. – Пытать меня будешь, что ли, Петр Ильич? Объясни!
– Нечего мне объяснять, Марк, – сухо промолвил куратор, вытягивая из кармана кисет. – Объяснять будешь ты!
Он медленно набил трубку, вдыхая терпкие запахи табака и прокуренного, просмоленного дерева, перебивавшие сладкий медовый аромат «голда». Потом стиснул чубук крепкими зубами, огладил коричневую чашечку с острым краем, похожую на изогнувшегося в прыжке дельфина. Эта трубка, одна из самых его любимых, так и называлась – «дельфин». Еще были «катенька», длинная и стройная, как юная красавица, разлапистый «спрут», «пенек», «гнездо» и два десятка других; трубки куратор любил трепетно и нежно. Мысли о них всегда успокаивали его, успокоили и сейчас. Хоть он жалел Догала не больше раздавленного таракана, но сама процедура выбивания сведений была неприятной – столь же неприятной, как всякое насилие. К нему надлежало подготовиться, собрав нервы в кулак.
Чиркнула зажигалка, и к потолку взвилось сизое кольцо. Одно, другое, третье… Куратор заметил, что Догал следит за этими дымными арабесками как зачарованный; губы его посерели, а щеки, и без того бледные, сделались белей свежевыпавшего снега. Вдруг он словно бы очнулся; в глазах промелькнул ужас, лицо сморщилось в какой-то жуткой гримасе, зубы лязгнули, точно компаньон получил сокрушительный удар под челюсть. Потом из горла его вырвался хрип:
– Т-ты… хрр… т-ты что д-делаешь?.. Что? Брови Сарагосы взметнулись вверх.
– Да вот раскурю трубку и прижгу тебе задницу, – не без издевки пообещал он. – А племянничек мой посодействует… чтоб ты, значит, не дергался.
– Хрр… н-не надо… н-не надо…
Куратор, удивленный, привстал. Глаза Догала закатились, на брюках начало расплываться мокрое пятно, и в ароматы табака и «голда» внезапно вклинился резкий запах мочи. «Что это с ним? – мелькнула мысль. – Приступ? Эпилептический припадок? Только что был жив-здоров, хоть и бледноват… сидел да торговался, тянул время, финтил, выкручивался так и этак, и вдруг – приступ! Как у черта от святой воды! С