Скунскамера стр. 67
спорить, а вслух поинтересовался:
— А при мальчиках можно?
Отец, читавший в кресле газету и слышавший наш разговор, как-то странно кашлянул.
— Ни при ком нельзя! — строго сказала мама. — Но при девочках особенно!
Помню, эта непонятная мамина фраза очень меня удивила. А папа еще добавил с угрозой:
— Понял, что мама сказала? Еще одно такое слово от тебя услышу — ремня получишь!
Так что Старостин попал в самую точку. Я очень редко произносил плохие слова и всегда боялся, что мне за это попадет.
Старостин глядел на меня насмешливо и даже стал тихонько напевать, постукивая при этом пальцами по раскрытому учебнику родной речи. Там девочка-Гитлер, оскалившаяся страшной улыбкой, по-прежнему протягивала учительнице-фашистке стакан вместе с пышным букетом, словно говоря: «Я тебе — цветы, а ты мне за это, будь уж добра — налей». Я решил прибегнуть к испытанному способу — не обращать на Старостина внимания. Отвернулся к окну и принялся разглядывать Медного всадника, как будто он и в самом деле был мне интересен.
Гул мотора замолк, и в автобусе воцарилась тишина. Теперь даже можно было слышать тетку-экскурсоводшу. Она своим жалобным смешным голосом рассказывала про Петра Первого, про победу над Швецией, про окно в Европу. Я ее внимательно слушал и даже обрадовался, узнав, что Петр Первый, оказывается, победил злого шведского короля. И еще у Петра Первого мне понравилась вытянутая вперед рука и растопыренные пальцы. Совсем как у певца Муслима Магомаева, когда он пел про «малую землю».
— Аствац! — позвал меня Старостин. Я не реагировал. — Слышь, Аствац! Смотри, чего покажу!
Я повернулся к Старостину.
— Вот, меня во дворе научили.
Он сложил вместе ладони и растопырил пальцы.
— Зырь сюда! — кивнул он в промежуток между указательными и средними пальцами.
Я посмотрел.
— Знаешь, что это? — спросил он хитро.
— Не знаю…
— Не знаешь?
— Ну, это… наверное, два седла.
— Сам ты два седла! — рассердился Старостин. Он приблизил лицо к моему уху и громко шепнул:
— Это — женский хуй!
— Чего? — не понял я.
— Женский хуй! — уверенно повторил Старостин и убрал руки.
Потом тревожно спросил:
— Будешь еще смотреть?
— Я! Я — буду! — снова повернулась к нам с переднего сиденья Оля Семичастных.
— Миша, — сказал я строго. — При девочках это нельзя!
— Чего нельзя? Чего нельзя? — застрекотала Оля Семичастных. — Я уже все слышала.
Старостин заговорщицки мне подмигнул:
— Показать ей?
— При девочках это нельзя! — повторил я, как меня учила мама.
— Мы тебе, Семичастных, не покажем! — важно объявил Старостин. — Ты — ябеда. Все вы ябеды-отличницы — фашистские алкоголики. Правда, Аствац?
Я серьезно кивнул.
— Ах, так? Ну и не надо! — она дернула руку вверх, поднялась со своего места и объявила на весь автобус: — А Старостин и Аствацатуров болтают!
Экскурсоводша сделала нам замечание, и мы притихли.
— Я ведь о чем-то тебя предупреждал! Мы ведь о чем-то, кажется, договорились? — в голосе папы росла угроза.
— Почему ты опять уселся рядом со Старостиным? С самым отпетым?
— Сейчас он скажет, что все места были заняты, — вмешалась мама.
— Как ты посмел? Что это такое? — снова зарядил отец. — Что это такое, я спрашиваю?
— Что «что такое»? — заморгал я.
— Леня, он над нами издевается, по-моему, — заключила мама.
В голове вдруг полыхнуло красным. Изнутри стукнула в лоб теплота. На