След хищника стр. 134
похищения, чего Жокейский клуб не сделал. А кроме этого, ничего.
Принесли еду, и мы съели всего где-то весом с жокея, затем Алисия отодвинула тарелку и, глядя на свой бокал с вином, сказала:
— Думаю, настало время решать.
— Только для тебя, — мягко сказал я. — Да или нет.
По-прежнему не поднимая глаз, она спросила:
— А если... нет... это будет принято?
— Будет, — серьезно ответил я.
— Я... — она глубоко вздохнула, — я хочу сказать «да», но я чувствую... — Она осеклась, затем начала снова:
— Со времени похищения... мне кажется, что я не хочу... я думала о поцелуях, о любви — и ничего... Я пару раз выезжала вместе с Лоренцо, и он хотел поцеловать меня... его губы показались мне резиновыми. — Она настороженно посмотрела на меня, желая, чтобы я понял. — Много лет назад я была страстно влюблена, мне тогда было восемнадцать. Но любовь не пережило и лета. Мы просто оба выросли. Но я знаю, на что это похоже, знаю, что я должна ощущать, чего я должна хотеть... а сейчас этого чувства нет.
— Алисия, милая... — Я встал и подошел к окну, понимая, что для этой битвы у меня сил не хватит. Ведь есть предел самоконтролю, и сейчас я сам желал теплоты.
— Я правда искренне люблю тебя, — сказал я и понял, что голос мой вдруг стал на октаву ниже.
— Эндрю! — Она вскочила и подошла ко мне. Заглянула мне в лицо и, несомненно, увидела в нем непривычную беззащитность.
— Ладно, — сказал я с вымученной легкостью и изобразил улыбку. Эндрю — неколебимая опора...
— Время есть. Выигрывай скачки. Ходи по магазинам. Машину водишь?
Она кивнула.
— На это всегда требуется время, — сказал я. Я обнял ее и поцеловал в лоб. — Когда резина снова станет губами, скажи мне.
Она припала головой к моему плечу и прижалась ко мне, ища помощи, как прежде. На самом деле это мне сейчас нужны были объятия, ласка и любовь.
Она скакала на следующий день — звезда на собственном небосводе.
Ипподром шумел, толпа напирала, крики, пари, приветствия. Трибуны были забиты. Чтобы добраться до чего-нибудь, приходилось буквально промыливаться сквозь толпу. Мне поставили штамп на руку, проверили, записали фамилию и поставили галочку. И Эрик Рикенбакер деловито пригласил меня на свой самый замечательный день в этом году.
В президентской гостиной, недавно до того пустой, что в ней аж эхо гуляло, теперь было полным-полно восторженно щебечущих гостей. Звенел в бокалах лед, туда-сюда ходили официантки с серебряными подносиками, а на огромном столе стояло крабовое печенье для любителей.
Там был и Паоло Ченчи вместе с четой Гольдони и Луккезе. Все они сидели за одним столом, и вид у них был взволнованный. Я взял с подноса бокал вина и подошел к ним поздороваться и пожелать всего наилучшего.
— Брунеллески лягнул конюха, — сказал Паоло Ченчи.
— Это плохо или хорошо?
— Никто не знает, — ответил он.
Я проглотил смешок.
— Как Алисия?
— Волнуется куда меньше, чем остальные.
Я окинул взглядом лица остальных — Луккезе был страшно напряжен, Бруно Гольдони хмурился, вчерашний румянец Беатриче угас.
— Это ее работа, — сказал я.
Они предложили мне сесть к ним за стол, но я поблагодарил и пошел прочь. Я был слишком взбудоражен, чтобы сидеть с ними.
— Есть новости из Лондона? —