След хищника стр. 65
на вас смотрели. Может, они хотели удостовериться, что с вами все в порядке. Ведь они не могли смотреть на вас, когда вы бодрствовали.
Я не был уверен, что сам хоть на йоту верю себе, но это было, по крайней мере, возможно. А остальное было правдой.
— Ведь эти ребята — не похитители, — сказал я.
— Нет, конечно, нет.
— Просто мужчины.
Она кивнула, по-прежнему уткнувшись мне в грудь.
— Вам ведь не их глаза снятся.
— Нет, — глубоко вздохнула она.
— Не ездите с группой, пока вы не будете чувствовать себя в порядке.
Попси найдет вам лошадь в Даунсе. — Я помолчал. — Не беспокойтесь, если завтра утром вас снова скрутит. Если знаешь причину болезни, то это не значит, что болезнь прошла.
Она еще немного постояла, затем медленно высвободилась из моих объятий и, не глядя мне в лицо, сказала:
— Не знаю, что бы со мной было без вас. Наверняка я попала бы в психушку.
— Однажды, — мягко сказал я, — я приеду на Дерби и буду аплодировать вам на финише.
Она улыбнулась и забралась в «Лендровер». Но вместо того чтобы повернуть домой, я повел машину вверх по холму к тренировочному плацу.
— Куда вы едете? — спросила она. — Никуда. Всего лишь сюда. — Я заглушил мотор и поднял рычаг ручного тормоза. На травянистом
склоне стояли ряды барьеров, пустые и опрятные. Я не собирался выходить из машины. — Я говорил с Пучинелли, — сказал я.
— О!
— Он нашел еще одно место, где вас держали последние дни.
— О... — тихо сказала она. Однако в голосе ее уже не было ужаса.
— Для вас что-нибудь значит такое название, как отель «Вистаклара»?
Она задумчиво нахмурилась и покачала головой.
— Это в горах, над местечком Виральто, о котором вы мне рассказывали. Пучинелли нашел там сложенную зеленую палатку. На сеновале заброшенной конюшни.
— Конюшни? удивленно спросила она.
— Угу.
Она поморщилась.
— Там не пахло лошадьми.
— Их там уже пять лет как не держат, — сказал я. — Но вы сказали, что чувствовали запах хлеба. Отель сам выпекает хлеб. Вот только... почему именно хлеб? Почему вообще не запахи кухни?
Она посмотрела вперед через ветровое стекло на мирные холмы и глубоко вдохнула свежий душистый воздух. А потом спокойно, без напряжения, объяснила:
— Вечером, когда я ела, приходил один из них и говорил, чтобы я просунула под «молнию» тарелку и парашу. Из-за музыки я никогда не слышала, как они подходили. Я понимала это, только когда кто-нибудь что-то мне говорил. — Она помолчала. — Короче, когда я просыпалась утром, мне приказывали снова забрать тарелку и парашу... уже чистые и пустые. — Она снова замолчала. — Именно тогда я и почувствовала запах хлеба, в эти последние несколько дней. Утром... когда параша была пуста. — Она замолчала и повернулась ко мне, ожидая моей реакции.
— Жалкое положение, — сказал я.
— М-м... — Она чуть ли не улыбнулась. — Невероятно... но я привыкла. Даже и не подумаешь, что к такому можно привыкнуть. Но, в конце концов, это же собственный запах... и после первых нескольких дней я перестала ощущать его. — Она снова замолчала. — Первые дни я думала, что сойду с ума.
Не от тревоги, чувства вины или ярости: от скуки. Час за часом ничего, кроме этой проклятой музыки... не с кем поговорить, не на что смотреть...