Слишком чужая, слишком своя стр. 164
еще ранимая душа!
— Ты сделала мне больно, — старик ставит мне капельницу.
— Прости.
— Потом поговорим. Сейчас надо отдыхать.
Когда сняли повязки, я несмело тянусь к зеркальцу. Боже милосердный, откуда эти синяки? Он что, выместил на мне обиду тем, что сначала отколошматил меня? Я его убью. Прямо сейчас. Все, Синклер, готовься. Чувствовала моя душа!
— Ну и что это такое? Синклер, если ты пытался пошутить, то это тебе удалось.
— Если ты немного помолчишь, я бы тебе кое-что объяснил. Ну, никакого уважения к старшим! Скверная девчонка! Сначала она заподозрила меня в некомпетентности. Потом в том, что я продал ее — кому, интересно мне знать, нужна такая змея? А теперь она недовольна! Объясняю. Это просто гематомы. Через недельку-другую все придет в норму, и тогда ты сама увидишь, на что способен старый Синклер ради неблагодарной, зловредной и подозрительной ведьмы.
Он отворачивается к окну. Я знаю правила игры. Я должна буду сейчас взять его за руку и извиниться, тогда его седые брови станут на места, тонкие губы немного улыбнутся, а упрямое выражение маленьких серых глаз потеплеет. Старик ужасно упрям. Я иногда думаю, что даже если бы его допрашивали, он не раскололся бы из чистого упрямства.
— Ну, прости меня, старик Чего уж там! Просто я стала слишком ранимой, когда речь идет о моей внешности. А в последние годы... мне нельзя было никому доверять. Даже тебе. Ты извини. Ну, хочешь, я пересплю с тобой, если тебя это как-то порадует.
Он сейчас просто подскочит от возмущения, я знаю.
— Ах ты, бесстыдница!
— Ты попался!
— Да, — его короткий энергичный нос торчит уже не так воинственно. — Да. Ты знаешь, на чем меня подловить. Нечему удивляться. А я всегда ловлюсь.
— Ага. Как в первый раз.
— Я тебе сейчас что-то расскажу, только не перебивай. — Синклер смотрит в окно. — Когда умерла Мэри, я был просто в отчаянии. Мы сорок лет прожили вместе — и тут она взяла и умерла. Вот так, просто — не проснулась утром, остановилось сердце. Ты представляешь, что я почувствовал? Если бы она болела или еще что-то... У меня было бы время как-то подготовиться к этому, а так просто — я не будил ее, приготовил кофе и понес в постель. А она лежит... Я позвал ее... а она... уже успела остыть.
Его голос прерывается. Оказывается, консерваторы тоже страдают.
— Не надо говорить. Если тебе тяжело, то... я знаю, что ты чувствуешь.
— Может, потому и больно, что
нас с детства учили: гаси в себе свои эмоции. А они иногда... гасят нашу жизнь. Они живут в нас и подтачивают изнутри. Кто как утоляет боль. А я начал выпивать. Знаешь, меня же именно за это уволили. Я допустил ошибку, потому что был выпивши. Меня наказали правильно, у врача нет права на подобные вещи. Но когда от меня один за другим отвернулись все мои друзья — не потому, что я оступился, а потому, что утратил общественное положение, — тогда я решил, что моя жизнь закончилась. И уже приготовил для себя ампулу. Я решил, что хватит с меня этого дерьма. И