Слово о бессловесном стр. 75
– находить в малом утверждение вечной любви человека к солнцу, к траве, к цветку.
IIIДо войны мы часто встречались с Михаилом Михайловичем Пришвиным на всяких заседаниях и собраниях литераторов. Забыть его выступления нельзя.
Часто бывало, он только чуть приподнимется с места, как тогда говорили, прошелестит, перешепнёт своё, а потом сядет, смотрит из-под очков и думает…
Каждый раз я бережно записывал пришвинские выступления. Надо сказать, что записывать их было нелегко. Между словами он, точно разговаривая сам с собой, оставлял просветы, и среди коротких пришвинских фраз с большими значительными паузами свет стоял как в лесу высоко, и заблудиться можно было совсем нечаянно.
В газетных отчётах трудно удавалось помещать тогда короткие, тонкие как лучики света выступления Пришвина.
На первых Тургеневских чтениях в 1939 году он говорил особенно хорошо и задушевно. До слёз было обидно, что на весь отчёт мне было отпущено всего сорок строк и удалось тогда сохранить для печати лишь несколько слов Михаила Михайловича.
Помню, как Иван Алексеевич Новиков предоставил слово Пришвину, и Михаил Михайлович встал из-за стола и чуть наклонился к залу.
«Вчера случилось событие огромной важности для Ивана Сергеевича Тургенева… и для меня, – добавил он тихо. – Ударил первый гром. В эту ночь забурлила вода, и из воды полезли лягушки. Миллионы живых существ пробудились к жизни.
Прекрасная ночь!»
Больше ни одного пришвинского слова в газетном отчёте не было напечатано. Я чувствовал себя очень неловко, и при первой встрече с Пришвиным отвёл глаза и постарался как можно незаметней юркнуть куда-то в последние ряды клубных стульев. Каково же было моё удивление, когда через час Михаил Михайлович сам остановил меня в коридоре. Бежать было некуда…
– Большое вам спасибо, – сказал он. – Вы даже сами не знаете, милый человек, какую вы мне радость доставили тем, что вот записали и напечатали именно эти мои слова…
– Михал Михалыч! – взмолился я. – Да за что же спасибо? Всё сократили и… Мне стыдно вам в глаза смотреть…
– Ничего, ничего, – сказал Пришвин. – Самая суть осталась.
– Какая ж тут суть? – сказал я убитым голосом. – Вы о весне говорили, о человеческой радости, а тут остались одни лягушки…
– Ну и что же, – сказал Пришвин, – что лягушки… Лягушки-то живые…
Великое дело так любить живую жизнь. В этой любви к миру, к жизни часто и оказывается большое человеческое счастье. Немного позднее мне удалось записать вот такой коротенький рассказ Пришвина.
«Кто изо дня в день живёт великим чувством природы, тот знает её всеобъемлющую силу.
Ружьё, охота – это всё пустяки. Музыка природы и музыка слов, которая сливается с шумом ветра, воды, – вот что навсегда покоряет человека.
Можно часами сидеть у ручья и слушать его, можно днями, неделями ходить вокруг и
около старого дерева, высматривая, когда в этом неподвижном как будто бы создании природы появится новое и неповторимое явление жизни.
Оно появится обязательно, надо только уметь видеть.
Где-то в глубине меня живут две силы: что-то мне хочется как художнику и что-то мне надо сделать. Жизнь моя разделяется на две половины. До тридцати лет я делал то, что надо, а затем