Слово о бессловесном стр. 76
стал делать то, что хочется, получил право жить, как хочется.
И я сейчас один из самых счастливых граждан, существующих на свете. Своё счастье я могу сравнить только со счастьем Грига, который забирался куда-то в горы, встречал там маленькую девочку и сочинял для неё свои прекрасные симфонии.
А так как живу я теперь, как хочется, и то, что мне хочется, чудесно совпало с тем, что нужно нашей стране от такого человека, как я, то я и работаю, и отдыхаю нераздельно.
И часто бывает так: где другим – труд, мне отдых, а где другим отдых, мне – труд.
Можно сказать и так: я всегда работаю, и никакого отдыха у меня не бывает.
Можно и так: я всегда отдыхаю и никогда не работаю.
Потому что и работа, и отдых для меня лично входят в одно понятие счастья».
IVИ ещё один рассказ.
Недалеко от Москвы, под Можайском, возле Старой Рузы стоит писательская усадьба «Малеевка».
Русские писатели издавна полюбили эти места. Начало писательскому житью здесь положил ещё Антон Павлович Чехов. Свою знаменитую «Степь» он написал в Малеевке, в маленькой усадебной сторожке Лавровых.
Во время войны жестокая здесь была битва. В Старой Рузе остались целы от всей деревни два дома, а наша писательская усадьба сгорела дотла, вместе с чеховской сторожкой.
Но всё ж таки зимой, сразу после боёв старый мой приятель дед Михайла заехал за мной и сказал, что пора возвращаться на родное пепелище. Ночевать мы с дедом пошли в деревню Вертошино, к тётке Дуне.
Когда «тётка» Дуня была маленькой девочкой, Антон Павлович подарил ей книжку про собаку, Каштанку. От Чехова и пошла крепкая писательская дружба с Дуней, Авдотьей Михайловной, и я знал, что раз Дуня жива – она нас на улице не оставит. Так и вышло. Я стал выпрастывать из мешков одеяла и продовольствие, а дед Михайла, потоптавшись по холодной избе, взял топор и отправился в лес за дровами.
Вернулся он скоро, принёс небольшую сухую сосенку, сказал коротко: «Лес, кажется, цел, шумит», взял за печкой пилу.
Не успела пила и до половины войти в дерево, как «споткнулась» и, как говорят пильщики, «увязла». Три зуба у неё сломались, а два погнулись.
Мы раскололи сосну топором. Глубоко в дереве сидели три снарядных осколка, уродливых и ржавых. Об них и сломались зубья.
– Пилу жалко, слов нет… – сказала, вернувшись, тётка Дуня и добавила, вздохнув: – Во всём районе люди бедствуют, пилы ломают. Так весь лес изранен.
Утром мы отправились в лес. Ещё не были очищены леса и дороги от мин, но тётка Дуня сказала, что проведёт нас известной ей тропой, которую до самой Рузы проверили сапёры, а следом за ними вертошинские мальчишки.
От Вертошина до Старой Рузы, если идти напрямик, от деревни до деревни, всего и ходу четыре километра. Лес наш невелик. Но очень мы его любим.
Если смотреть с дороги – лес стоял, будто одинаковый – еловый и сосновый. Но за рекой, за высокими сторожевыми дубами притаилась наша главная гордость и радость – берёзовая роща «Кружевница». «Кружевницей» прозвал рощу тоже, говорят, Чехов. В солнечные яркие дни очень уж искусно заплетается здесь между берёзами тонкое кружево