Смена стр. 182
выступление нашего хора под предводительством Раисы Иванны. «А-старт спрединг зэ ньюз» – именно так, с придыхательной открывающей «а», выдавали дети чистые пионерские ноты, пока Раиса Иванна старательно растягивала меха баяна. (Прости нас, старина Фрэнк.)
Юля всеми силами пыталась втиснуться в Маринин кружочек в центре дискотеки. Куда там. Стояли плотным кольцом, не пролезешь. А отталкивали-то как: незаметно, исподтишка, как бы жестом, движением тела. На Юле был мой сарафан – черный, на тонких бретелях. Сарафан этот был фантастически идеального кроя – так сказать, хорошо скрывал широту кости. К тому же в моем гардеробе слыл счастливым: в нем я получала незаслуженные пятерки и однажды выиграла пылесос в автобусной лотерее. Сарафан этот я очень любила. А еще его любил Вадик и Антон. Даже Люся, главная наша fashionista, просила порой погонять. Мне это льстило, хотя я ей, конечно, отказывала.
Но Юле нельзя было не дать. Платье, в котором она собиралась идти, единственное чистое и, судя по тому, что было оставлено «на десерт», считавшееся парадным, выглядело чудовищно и походило скорее на чехол для рояля. Серое, бесформенное, безразмерное. Такого нельзя было допустить.
Спрятавшись от всех в вожатской, мы долго наряжались: Юля избирательно примеряла содержимое моего чемодана, пока я подкручивала ей волосы и красила ногти. Подводить глаза она наотрез отказалась, зато согласилась на сиреневый глиттер. Глиттер этот мерцал в свете диско-шара, я замечала это, потому что Юля то и дело оборачивалась на Ваню, сидевшего на лавочке в компании одиннадцатилеток – наверное, мало ему интересных, зато не отвергавших его. Вся их компания не отрывалась от экранов телефонов, от этого их лица светились сине-зеленым. С трудом отыскав в них Ванино, я смотрела на него в упор, будто гипнотизируя. Ну пригласи, пригласи, пригласи! Я прокручивала в голове знакомую с пубертата просьбу-заклинание. Только просила впервые в жизни не для себя.
Солнце едва дотронулось до воды и спустя мгновение быстро в нее нырнуло. Танцы медленно переходили в томную стадию. Ударили басы незнакомой мне музыки, и, судя по тому, как стремительно сиротел танцпол, музыка эта была медляком. Успешные и красивые закружились смешными неваляшками. Кроме них, на площадке пошатывались в танце девочки с девочками, громко смеявшимися от собственного положения (кажется, слишком громко). Остальные ушли – пережидать унижение на лавочках.
Ушла и Юля, почему-то по-старушечьи держа обе руки сзади, крепко сцепив их в замок. Она брела в сторону выхода медленно, будто нехотя, то и дело вертя головой. Я обреченно вздохнула было, однако в тот самый момент, когда залп припева был уже близок, Юля подошла к Ване, наклонилась к нему и сказала что-то на ухо. А потом повела его за руку прямо к центру.
Я не могла в это поверить. Только смотрела и думала: вот оно, идеально выверенное вальсирование травм. Сцепление двух бракованных деталей конструктора, парадоксальным образом оказавшихся рядом и встраиваемых друг в друга до щелчка. И это было счастье, чистое счастье, какого я не помнила уже очень давно – ни от заново обнаруженной любви к Люське, ни в день, когда Антон впервые позвал меня к себе. Я смотрела и думала: вот бы эта песня никогда не заканчивалась. Пожалуйста.
Песня кончилась. Рука Санька уже пронеслась над блинами диджей-установки.