Библиотека

Смена стр. 186

Размер шрифта
-
+
Тема

Мы наконец обнялись на прощание. Я зарылась носом в его футболку – серую, как он говорил – «для спанья». Она отдавала кислым, и я вдыхала эту кислятину так жадно, словно хотела наполниться ей, оставить себе, но он, как и всегда, отстранился первым, сказав что-то про долгие проводы и лишние слезы.

(Антон будет писать мне какое-то время. По инерции. Аккурат во времена, когда расположившийся во дворе нашего офиса женский хор начнет репетиции песни «Парней так много холостых на улицах Саратова». Переписка станет валкой, нелепой, какая случается у людей, не понимающих, о чем говорить, за отсутствием общей жизненной канвы (да и было ли нам вообще о чем говорить?). А потом и вовсе выдохнется – сама собой.)

Мой поезд отходил через час, половину которого было некуда деть, потому за чемоданом в корпус я шла как могла медленно. На секунду все окружавшее меня показалось ненастоящим, театральной бутафорией. Вот тополь листьями скребется в окно вожатской, ластится, словно кот. Вот кусочек не нарушаемого ветром моря – гладкого-гладкого, страшно дотронуться. Вот самолет держит курс прямо на рассвет. Вот развилка тропинки – к столовой, вожатской, его корпусу. По ним хоть вслепую, доверяю. Такого больше не будет, просто не может быть, подумала я за воротами лагеря. Слезы уже заблюрили было пейзаж, когда, садясь в такси, одной ногой в машине, я вдруг увидела две фигуры, едва различимые за плотной листвой. Прищурившись, я опознала в них Юлю и Ваню.

Они сидели на лавочке и целовались.

О том, что было потом

Два запаха отличают этот город: креозот и Макдональдс – это я еще с детства запомнила. Первый бьет в нос на Павелецком вокзале, куда приезжаешь после тридцати двух часов плацкартного вагона. Приезжаешь немытый, раздерганный, с сотней надежд. Второй – на Третьяковке (после Брюллова и длинной очереди к мощам в XXC мама любила съесть чикен-макнаггетс). Собирались в такие поездки как в космос. С утра всей семьей шли на рынок: за воблой, помидорами, икрой, выходным платьем и нестыдными сандалиями. Чтобы потом тащить все это добро, утрамбованное в сумки в черно-красную клеточку, на пятый этаж выхинской хрущевки, представлявшейся высшей жизненной наградой из всех возможных наград. И заглядывать заискивающе в глаза, ждать реакции: угодили ль родственникам? «Томаты ничего, а рыбу в этот раз жирную взяли», – говорил на пятой рыбехе дядя Коля, тетин муж. В семье считалось, что тетино с ним (подарившее прописку!) замужество – едва ли не главное счастье ее жизни, сравнимое разве что с миллионным выигрышем в «Поле чудес».

Москва всегда казалась несбыточной, далекой. Будто мерцающий за вихрем снежной россыпи замок в стеклянном шаре. Возвращение сюда было праздником, огромным счастьем, в котором нельзя было не сомневаться. Оттого еще с малых лет придумалась сама собой привычка: по выходе из поезда сесть на корточки и положить на горячий перрон ладошку. Удостовериться, что ли: все происходящее – правда.

Впервые в жизни я пренебрегла ритуалом на обратном пути из «Чайки». Просто хотелось сделать все по-другому, не дожидаясь понедельника или удобной для старта жизни 2.0 календарной даты. Хотелось действовать, менять, принимать меры прямо сейчас, и ясно было, что меры нужны куда более серьезные, чем короткая стрижка и обновление аватарки в

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.