Солдат императора стр. 271
острые ощущения он доставил.
«А не пора ли выбираться ли из города? Всех не спасти, все равно».
«Ну, хоть кого-то. Они же не виноваты. Люди. Живые. Надо помогать пока можно».
Франциско ехал по городу.
Среди пороховой гари, обваленных ядрами домов, среди пепелищ и пожарищ, среди ужасом раздавленных насельников, среди трупов янычар, и еще более частых трупов горожан. Не смотрел, как солдатня потрошит дома и лавки. Не видел радостно оскаленных харь наемников, внезапно перекинувшихся банальными мародерами, тащившими все подряд. Проехал мимо мальчонки, тщетно будившего распластанную на земле мать, и мимо матери, беззвучно раскачивавшейся на коленях перед тремя
детскими тельцами. Отвернулся от парочки, обнимавшейся у амбарной двери, а заодно и мимо пики, пришпилившей обоих к створке. Собрался было одернуть двух цветасто-шелковых ландскнехтов, но не успел — они деловито обезглавили хозяина перед дверьми лавки и полезли грабить.
Такими сценами был полон город. Полон до краев, аж выплескивалось. Город методично и неуклонно убивали. Он сопротивлялся все более вяло, уверенно отходя в мир иной.
Посреди агонии его огромного тела двигался маленький человечек на коне, бессильным эритроцитом пытаясь погасить очаги заразы. Эта болезнь была не по нему. Имя её — безумие. Когда армия превращается в толпу — наиболее смертоносный патогенный организм в природе. Страшнее холеры, ужасней чумы.
Мы с вами знаем, читали и видели, что толпе не обязательно собираться в одном месте. Толпа легко заражает огромные пространства, так что вечером засыпаешь частицей единого народа в могучей державе, а просыпаешься сам по себе — неделимый атом среди роящейся толпы.
Нам легко судить, а вот испанец этого не знал, а оттого очень боялся, поминутно ежась не то от страха, не то от омерзения. Ведь он первый раз в жизни видел со стороны, что делают толпообразованные индивиды, не имеющие ни собственного разума, ни персональной ответственности. Хуже всего было то, что он твердо знал, что не раз и не два с удовольствием поддавался пьянящему чувству ложного единения. И ненавидел себя за это. Теперь ненавидел. И было ему непереносимо стыдно. За себя и за своих братьев по оружию.
«Что я наделал? Что я делал?! Что все мы натворили?! Как это остановить и как предотвратить в будущем?! Здесь ли мне место?!»
Риторика, риторика. Лишняя на войне вещь. На войне не нужны вопросы без ответов, на войне нужно быстрое и решительное действие. Желательно без раздумий. Командование пускай думает, у него голова большая.
Судьба решила напомнить Франциско кто он и где он, подкинув справа по курсу тело неконвенционного вида.
Тело сидело, привалясь к мазанной стене. Наш герой заприметил его, решил сперва, что это просто очередной труп, великое дело, их тут сотни, и нацелился проехать мимо. Оказавшись ближе, он отметил, что тело, во-первых, живое, во-вторых, по национальности не турецкое и не тунисское. Скорее всего германское, ландскнехтское, скорее всего.
И что бы ему тут делать? Франциско на глазах оборотился из рефлексирующего нытика в собранного военного на вражеской территории. Он взял меч на отлет, легким движением корпуса остановил вышколенного коня, и внимательно огляделся. Ведь если дано поврежденное тело соратника, значит, те кто его повредил, могут сидеть рядышком, подкарауливая сердобольного самаритянина. С хреновыми намерениями подкарауливая, надо ли пояснять!