Солдат императора стр. 269
в более позднюю эпоху. Но, к счастью, в то нелиберальное время люди, даже очень богатые, не так часто страдали параличом совести. Поэтому не стал он пенять на судьбу, а просто ужаснулся. Да не «просто», а очень сильно. До похолодания печенок.
«А если я в самом деле уже мертв? И это моя жизнь?! И ничего не исправить?! Что ждет меня теперь, ведь со смертью ничего не заканчивается, всё только начинается. Что оставил я после себя, кроме грязи, смерти и разрушения? Что хорошего я успел сделать?»
Когда его персональная Фемида приготовилась со всей строгостью сказать «ничего», а так же «dura lex, sed lex», видение заложило вираж и пронеслось над светлым и чистым островом, где жили его настоящие друзья, которых было совсем немного, где обитали его молчаливые молитвы, и Зара! Зара, её спасенная жизнь, её любовь, и спасенный от полного препарирования табор — её семья.
Одно но. Всё это казалось Франциско завершённым. Совершенным и завершённым. Друзья навсегда встали бесценными жемчужинами в ожерелье его памяти, где Зарайда царила великолепным рубином. Молитвы же оставались с ним везде и повсюду.
Экватор, межа, водораздел — такие эпитеты он применил к своему настоящему сейчас. После жизнь, если будет, будет совсем иной. Нельзя войти дважды в одну воду, как говорили древние римляне, а они ведали цену словам.
Де Овилла был уверен, что останется воином, поскольку это его судьба. Но не знал, как теперь жить и действовать. Впереди много сражений и походов, но каким образом сохранить в этом огне человека? Для начала, самого себя. И в конце-концов самого себя, ведь это, как знал теперь испанец — самое сложное.
Ну что же. Вызов брошен, вызов принят. Жизнь — хреновая и очень несправедливая штука. А земля наша — самое распоследнее место для веселья и наслаждений. Придется соответствовать условиям нового вызова. Ведь воин всегда воин. Воин не бывает бывшим, ведь это не профессия, даже не диагноз — это порода.
Вот так вот.
На этой жизнеутверждающей мысли, оптимистической, надо признать, изуродованный пейзаж, который так и тянуло назвать натюрмортом, внезапно окончился, и Франциско очутился в своей собственной голове. Без всяких больше фокусов с раздвоениями.
Он ехал по глинобитным улочкам города на коне, собственном боевом коне. Поскрипывало седло, шпоры привычно насторожились возле гнедых боков, готовые в любую секунду запустить смертельную комбинацию «лошадь-всадник» в неудержимый полёт. Правую руку привычно тяготил боеготовный меч, левая тихонько перебирала поводья. Тоже боеготовные, не без этого.
Было темно, звездно. Воняло дымом и кровью. Горизонт занимался заревом грандиозного пожара.
Улицы были пустынны, но жизнь ощущалась. Сильнее всего ощущалась, что жизнь эта мучительно обрывается. Вдалеке и не очень, спереди и сзади, слышались разрозненные выстрелы, звенела сталь, ревели и ржали пьяные от крови солдаты. Им вторил вопль и плач насилуемого, убиваемого города. Стон и крики агонии. Какофония сплеталась в непередаваемое аллегро из оперы «Война», часть заключительная «Победа», партия «Три дня гуляем!»
Испанец не сразу сообразил, что это тоже картинка, картинка из совсем недавнего прошлого — ночи сего дня. Страшной ночи в Тунисе.
Император запретил грабить город. Но ярость штурма оказалась не по плечу, пусть даже плечо, вполне мускулистое, принадлежало самому Карлу V. Не совладали и