Создания света, создания тьмы. Остров мертвых. Этот бессмертный стр. 909
взгляд их был рассеянный, они ждали, а может быть, уже перестали ждать, что что-либо произойдет.
Но ничего не произошло. Поэтому, после третьей чашки, я расплатился с тучным усатым хозяином и вышел на улицу.
Снаружи, казалось, стало на пару градусов прохладнее. Я повернул направо и, плохо соображая, долго брел, пока не добрался до обшарпанного забора, который шел вдоль высокого склона Акрополя.
Где-то далеко послышались шаги. Я постоял полминуты, вокруг простиралась только тишина и очень темная ночь. Пожав плечами, я вошел в ворота. От храма Диониса остался только фундамент. Не останавливаясь, я пошел к театру.
Однажды Фил высказал мысль, что история движется гигантскими циклами, подобно часовой стрелке часов, проходя одни и те же цифры изо дня в день.
— Историческая биология свидетельствует о том, что вы заблуждаетесь, — возразил ему Джордж.
— Я не имею в виду повторение того, что было.
— Тогда нам следует договориться относительно языка, на котором мы будем разговаривать, прежде чем начать дальнейшую беседу.
Миштиго рассмеялся:
— И никаких известий, никаких!
Я шел среди руин, в которые время превратило былое величие. Наконец я оказался в старом театре и стал спускаться вниз…
Я никак не думал, что Диана совершенно серьезно отнесется к глупым надписям, украшавшим мой номер.
— Им здесь и положено быть. Они на своих местах.
— Ха-ха.
— Когда-то это были головы убитых вами животных. Или щиты поверженных врагов. Теперь же мы цивилизованные люди и живем по-новому.
Я решил изменить тему разговора:
— Какие-нибудь новости в отношении веганцев?
— Нет.
— Вам до сих пор нужна его голова?
— Скажите мне, Константин, Фил всегда был вашим другом? И таким дураком?
— Он вовсе не такой уж дурак. Просто это бич недостаточного таланта. Сейчас его считают последним поэтом-романтиком, вот и лезет он из кожи вон. Он вкладывает свой мистицизм во всякую чепуху, потому что он, подобно Вордсворту, пережил свое время. Сейчас он живет в искаженном прекрасном прошлом. Подобно Байрону, он однажды переплыл пролив Дарданеллы, и теперь единственное, что недостает ему для полного удовольствия, — это общество юных дам, которым он докучает своей философией и воспоминаниями. Он стар. В
его произведениях время от времени появляются вспышки его прежней мощи, но весь стиль его теперь уже безнадежно устарел.
— Неужели?
— Я вспоминаю один пасмурный день, когда он стоял в театре Джонса и декламировал гимн, написанный в честь бога Пана. Его слушали человек 200–300, одни только боги знают, откуда их столько здесь взялось, — но это его не смутило. Тогда его греческий не был еще достаточно хорош, но у него был весьма внушительный голос, и от всего его облика веяло каким-то Вдохновением. Через некоторое время пошел мелкий дождь, но никто не ушел. Гром аплодисментов раздался, когда он закончил свое чтение. Слушатели прямо дрожали от восторга. Уходя, многие на него оглядывались. На меня это чтение также произвело глубокое впечатление. Затем, через несколько дней, я перечитал эту поэму — и, представьте себе, никакого впечатления. Сплошной собачий бред, набор избитых фраз. Просто важно было то, как он читал это произведение. А сейчас вместе со своей молодостью он растерял часть этой своей мощи, и то, что осталось и что можно было бы назвать искусством, не содержит в себе той силы, какая