Спи со мной. Грёзы стр. 34
чаша, статуэтка Будды и книга про реинкарнацию. Незаметно качаю головой – не сюрпризы на юбилей, а стартовый набор сектанта. Но главное, что маме нравится: она с горящими глазами вертит в руках замершего в позе лотоса Шакьямуни, а после пытается вызвать звук из поющей чаши. Мама настолько искренне удивляется и радуется простым вещам, что иногда я забываю, кто из нас старше.
В разговорах об экологии, феминизме и новых реформах в стране время пролетает быстро – на часах уже девять, а я так и не приступила к обработке фото с концерта. Поднимаюсь, чтобы попрощаться с мамой, но она, как и в прошлый раз, опережает меня и просит сесть обратно. Видимо, это становится традицией.
– Опять гадания? Пощади, прошлого раза хватило… – Я не кривлю душой, мне до сих пор мерещатся повсюду красные маки.
– Нет. – Подмигивает мама. – У меня есть кое-что получше.
Настороженно наблюдаю за тем, как она разогревает что-то в огромной кастрюле и разливает по кружкам. Ее подруги при этом совершенно спокойны – видимо, знают больше, чем я. Подношу напиток к носу, принюхиваюсь. Корица, гвоздика, апельсиновая цедра. Глинтвейн? Что ж, немного горячего вина в дорогу – не преступление. Делаю глоток и тут же давлюсь.
– Это что, портвейн? – Откашлявшись, стираю рефлекторно выступившие слезы. – Ты решила пуститься во все тяжкие? Я думала, вегетарианцы не пьют, а если пьют, то слабоалкогольные напитки…
– Не просто портвейн! – Мама смеется, и сама делает небольшой глоток. – Лучший во всей Норвегии. Домашний портвейн Эммы.
Сидящая рядом Эмма с гордостью кивает и добавляет:
– 22 градуса! По традиционному рецепту прабабушки.
Понятно, почему я поперхнулась. Подумать только – придерживающиеся здорового образа жизни защитницы природы и десять литров двадцатиградусного портвейна на плите. Потрясающе.
– Мам, мне сегодня нужно вернуться в город, я не должна пить.
– Останься, пожалуйста, я так соскучилась.
Она садится напротив и ласково на меня смотрит. В ее глазах отражается прошлое, в котором она вплетает в мои волосы цветные ленты, кладет в рюкзак
обед и провожает в школу. Я уверена, что во мне мало что осталось от той девочки, однако она считает по-другому. Мама наверняка хочет обнять меня или поправить непослушную прядь, но сдерживается, зная, как я это не люблю. Я просто не могу ответить ей «нет».
– Хорошо.
Она улыбается так широко, будто мое согласие в одночасье спасло все пять океанов земного шара и каждого из живущих в них китов.
– Но чтобы вовремя отправить фотографии редактору, мне придется выехать не позже семи утра.
– Разумеется, дорогая! – С этими словами она подливает в кружку двадцатиградусный глинтвейн и мне остается лишь смириться с тем, что второй вечер подряд я устраиваю организму алкогольный марафон. Неплохо, Ли, так держать. Не стала наркоманкой – станешь алкоголичкой.
Очень скоро я вхожу во вкус: чем больше глинтвейна пью, тем веселее на душе. Тело расслабляется, проблемы начинают казаться несущественными, а жизнь – не такой уж невыносимой. Очевидно, прабабушка Эммы действительно знала толк в портвейне.
После полуночи мамины подруги разъезжаются, и мы остаемся вдвоем. Мама, напевая, загружает тарелки в посудомойку, а я борюсь с желанием уснуть прямо за столом. Внезапно в голову приходит идея спросить, не замечала ли она в поведении отца что-то странное или необъяснимое. Трезвая часть меня просит заткнуться и не открывать рот, пьяная