Спи со мной. Грёзы стр. 84
некого. Однако я испытываю невыносимую горечь от того, что вижу нормальную жизнь лишь в рекламе стирального порошка, а когда оказываюсь среди обычных людей, ощущаю себя вором, укравшим право быть здесь у кого-то другого.
Вино помогает отвлечься. Между вторым и третьим бокалом я вспоминаю, что не рассказала о случившемся Зейну, и открываю мессенджер.
«Привет, мистер джинн. Придумал план, как вытащить меня из задницы? Надеюсь, что да, потому что Асаф в Осло, и он был в моей квартире».Жду пару минут, но сообщение по-прежнему отмечено непрочитанным, и я убираю телефон в карман. Удивительно: ничего не изменилось, но мне лучше. Чокаюсь с протянутым бокалом, и улыбаюсь. Пусть я и не принадлежу нормальному миру, но есть и другие миры, в которых я не чувствую себя чужой.
После ужина Ян провожает меня в спальню для гостей.
– Если тебе что-то понадобится, моя комната здесь. – Проходя по коридору, он показывает на дверь с шутливой табличкой «Пещера вождя».
Мне становится интересно, где живет самый популярный певец Скандинавии.
– Прозвучит очень навязчиво, если я попрошу об индивидуальной экскурсии в святая святых Яна Свенссена?
– Для тебя – все, что угодно. Главное, не утаскивай мои футболки, чтобы продать фанаткам. – Смеется он.
Недоверчиво поднимаю бровь.
– Такое случалось?
– Были прецеденты, – уклончиво отвечает Ян и приглашает меня внутрь.
Свет зажигается, и я моментально понимаю, что комната принадлежит ему. Все здесь отражает характер хозяина. Все здесь – музыка. Царство, заполненное нотами, пластинками, исписанными строчками из песен тетрадями. Рядом с электрогитарой стоит акустическая, на столе лежат большие наушники. На стенах висят плакаты с изображением Queen, Pink Floyd, Deep Purple, Uriah Heep.
– Здесь немногое изменилось за последние пять лет, – говорит Ян, с нежностью гладя гитарный гриф. – Я специально ничего не выкидывал – каждая вещь что-то значит. На этой гитаре я учился играть, когда мне было тринадцать. А тот старый выцветший плакат купил на первые заработанные деньги.
– Не комната, а коллекция экспонатов. – Шучу я. – Кто знает, вдруг однажды из этого дома сделают мемориал и начнут продавать билеты, как в «Грейсленд» Элвиса Пресли?
– Надеюсь, это никогда не произойдет, – серьёзно отвечает Ян.
Похоже, он действительно не хочет, чтобы фанаты создали музей его имени.
– Что с тобой не так, Ян Свенссен? – спрашиваю я, испытующе глядя в его лицо. – Ты не зазвездился, став кумиром всей Европы, общаешься так, будто это не твои альбомы занимают первые места в чартах. Не суперзвезда, а парень с соседней улицы. Так не бывает.
Ян подходит к зеркалу, раму которого украшают полароидные снимки. Он берет один и, не оборачиваясь, спрашивает:
– Помнишь песню на концерте, единственную, которую я сыграл на акустике?
По коже бегут мурашки, стоит мысленно вернуться в тот вечер, когда Ян пел, а я ощущала себя бессовестно живой. Запах талого снега весной, залитый солнцем город, переплетающиеся пальцы, северное море на неотправленной открытке, стекающий по подбородку сок грейпфрута, стоящий в бухте парусник, женский смех, украденный поцелуй, букет белых хризантем, случайная встреча на мосту, замерший в уголках губ смех, надежда на то, что однажды двое найдут друг друга, повернув время вспять.
– Конечно, я помню.
Ян протягивает мне фотографию, на которой запечатлен он, совсем юный, обнимающий худую девушку в белом платье. Девушка придерживает поля широкополой шляпы и смеется.