Сразу после войны стр. 371
фронт рвался? Даже в грудь колотил.
— Я хоть сейчас, — пробормотал Паркин, — но не отпускают… Кстати, слышал, Старухина убили?
— Не может быть?
— Точно. Мне про это сам Коркин сказал. Кумекаешь, что получилось? Стремился человек на фронт, а для чего? Служил бы потихоньку тут — живым бы остался.
Я почувствовал: кровь ударила в голову. Перед глазами пошли, расплываясь, круги.
— Коркин — тот никуда не рвется, — продолжал Паркин. — Тоська ему, как в ресторане, отдельные блюда готовит. Он не хуже генерала живет. А Старухин, прости меня, дураком был. Песни с нами пел, а с Коркиным не ладил. А у Коркина, между прочим, рука наверху есть.
— Сука ты, Паркин, — сказал я.
— Чего? — не понял он.
— Сука ты, — повторил я.
Паркин запыхтел, как паровоз, и крикнул фальцетом:
— Солдат! Как стоите перед ефрейтором?
— Иди ты… — сказал я.
Паркин покусал губы.
— Ладно! Погорячились и хватит. Мы же товарищи.
— Верблюд тебе товарищ! — Я повернулся и зашагал прочь.
Паркин что-то прокричал мне вслед, но что, я не разобрал.
Казанцева я застал в каптерке. Он сидел на корточках возле раскрытого чемодана. Поздоровавшись, старшина объявил:
— Сегодня ночью на фронт уезжаю. Хоть месяц повоюю — и то хлеб. Раньше меня не отпускали по причине болезни, а теперь добился.
— Поздравляю! — сказал я и позавидовал Казанцеву.
Я часто вспоминал Волчанского и других ребят, с которыми воевал, думал: «Как они там? Живы ли?» Хотелось на фронт, но начальник госпиталя в ответ на мою просьбу о досрочной выписке сказал:
— Без тебя, парень, обойдутся! Я уже распорядился — красненькое заготовить. Все по чарке получат, когда долгожданный день наступит…
— О себе расскажи, — попросил старшина.
— А что рассказывать-то? Всего насмотрелся и натерпелся. В госпитале по второму разу.
— Вот как! — Покопавшись в тумбочке, Казанцев извлек из нее помятый «треугольник». — Тебе. От Петрова, Правда, оно давно пришло.
Я сказал, что знаю об этом письме от Ярчука.
— Значит, встречал его? — удивился Казанцев.
— Даже воевали вместе.
— Живой он?
— Полгода назад живым был. Ранило его тогда, в руку.
— Хороший парень! — сказал старшина.
— Хороший, — подтвердил я. — А дружок его — Фомин…
— Этот — мразь, — опередил меня Казанцев.
Мы разговаривали долго, как равный с равным. Вспомнили Старухина. Помолчали.
— Правильный был человек, — нарушил молчание Казанцев, и эти слова прозвучали, как высшая похвала…
30Я приехал домой под вечер, отпраздновав День Победы в госпитале, расцеловался с матерью, наскоро рассказал ей о последних днях пребывания в Горьком, поужинал и помчался к Зое.
Она встретила меня спокойно, даже слишком спокойно. Я хотел поцеловать ее, но она отстранилась. «Странно», — подумал я.
— Как доехал? — поинтересовалась Зоя.
— Нормально!
— А рана как?
— Сама убедись — только шрамик.
Мы помолчали. Я представлял себе встречу с Зоей совсем по-другому. Казалось: она обрадуется, бросится мне на шею.
— Ты не рада? — спросил я.
— Почему же? Рада.
— Так не радуются! — заявил я.
Зоя не возразила.
Я вспомнил вдруг внеочередные наряды, старшего лейтенанта, давшего мне ни за что ни про что десять суток строгача, Паркина, обжиравшегося колбасой, и вспомнил всех плохих людей, встреченных за эти почти два года. Но тут же вспомнил Петровича, Старухина, Божко и еще добрый десяток тех, кто оставил в моем сердце хорошие отметины, кто вложил в меня что-то; я чувствовал это, хотя и не