Сразу после войны стр. 373
Волчанский смеялись надо мной, предлагали в обмен сахар. Но я не хотел отличаться от других, храбро выпивал свою порцию.
— Тогда зачем же тебе водка? — спросила мать.
— Встречу вспрыснуть надо, — объяснил я.
— Понятно. — Мать кивнула. — Поздно придешь?
— Наверное.
Мать снова кивнула.
— Это я просто так поинтересовалась. Я сейчас на дежурство ухожу.
— Опять на дежурство?
— Опять. Но сейчас я реже дежурю — врачи вернулись с фронта и легче стало.
31Было тепло и душно. Воздух казался вязким, густым. На лавочке, скрестив на набалдашнике руки, сидел Коленька. Стало жалко дурачка, слабого, беззащитного. Я вернулся, отломил от буханки здоровенный кусок, молча протянул его Коленьке.
— Что, что? — заволновался дурачок. Надкусил хлеб и спросил с набитым ртом: — Кто принес?
Я не ответил.
Крымский мост. Одноэтажный деревянный домик: покосившийся, ветхий — того гляди развалится. Обитай мешковиной дверь. Постучал.
Девочка лет двенадцати с такими же, как у Кольки, глазами-плошками открыла дверь. Она была бледна и очень худа, под глазами лежала несвойственная возрасту синь.
— Брат твой, Коля, дома? — спросил я.
Девочка молчала.
— Я товарищ твоего брата, — сказал я. — Вместе служили.
Девочка молчала. Ее глаза были не по-детски грустны.
— Скажи ему — Жора пришел. Саблин, мол.
Девочка всхлипнула и, по-бабьи закрыв лицо руками, разрыдалась.
Ничего не понимая, я вошел в комнату с тюлевой
занавеской на маленьком окне, с квадратным столом посередине, с двуспальной кроватью, увенчанной четырьмя никелированными набалдашниками, горой подушек, накрытых пестрой тканью; около стены стоял продавленный диван с мутноватым зеркалом в высокой спинке.
Но все это — тюлевую занавеску, квадратный стол, двуспальную кровать, продавленный диван — я рассмотрел уже после, а первое, что бросилось мне в глаза, когда я вошел, непрошеный, в комнату — была большая фотография Кольки в рамке, обшитой черной материей, с прикрепленным к ней орденом Отечественной войны второй степени.
Колька был похож на родителей: на женщину с плоской грудью — она шила возле окна, подняла при моем появлении голову — и небритого мужчину, подкатившего ко мне на громыхавшей подшипниками тележке, к которой было прикреплено ремнями его туловище.
«Так вот почему Колькин отец не писал домой», — сообразил я и почувствовал — задрожали пальцы.
Ничего не спрашивая, инвалид оттолкнулся от пола деревяшками, подкатил к стулу, хлопнул по сиденью рукой:
— Садись, солдат!
Девочки смотрели на меня Колькиными глазами. Мать тоже смотрела на меня, и я видел, как тяжелеют ее веки и вздрагивают губы.
Я назвал себя.
— Знаю, — сказала Колькина мать. — Сын писал про вас.
— Давай познакомимся, солдат, — Колькин отец протянул мне руку, — тем более что ты, оказывается, друг-приятель ему. Саклин, значит?
— Саблин, — поправил я.
— Извиняй, солдат, — сконфузился инвалид. — Слабоват я по части фамилий, все время путаю. А зовут меня, солдат, как и сына, Николаем, по батюшке Васильевичем буду. А она, — Николай Васильевич кивнул на жену. — Марья Васильевна. Мы с ней почти что тезки. Дочки сами представятся — не маленькие.
— Нина, — сказала старшая, светловолосая девочка с едва наметившейся грудью.
— Аня, — шмыгнула носом та, что открыла мне дверь.
— Маруся, — протянула худенькую, золотушную руку младшая и вздохнула не по-детски.
— Вот и познакомились, — сказал Николай Васильевич.
Я поставил на стол бутылку.
— Доброе дело! — оживился инвалид и стал расстегивать ремни, прикрепляющие его к тележке. — Помянем нашего сынка честь по чести, как по русскому обычаю