Сразу после войны стр. 396
теперь щебетали с утра до вечера — чувствовали весну и радовались. Я тоже, наверное, радовался бы, но вчера в милиции мне сказали, что по имеющимся сведениям моя мать, сестра и племянники, должно быть, погибли: эшелон, в котором они эвакуировались, под бомбежку попал. Вышел я из милиции, слезу смахнул. Но разве слезами горю поможешь? Решил, как только лето наступит, уехать в свой родной город, навсегда обосноваться там. Человека всегда в родные края тянет, как бы голодно и холодно ни было там.
В тот день пасмурно было, хотя и тепло. Два раза дождик начинался — побрызгает и перестанет. Море тихим было — таким я его давно не видел. На камнях мокрые водоросли лежали. Над вершинами гор застыли дождевые облака.
— Ночью хлынет, — определила Степанида, посмотрев на небо.
— Навряд ли. — К сильному дождю у меня рана «стреляла», а сейчас никакой боли не было.
Мы поужинали, посидели у костра.
— Спать? — ни к кому не обращаясь, сказала Степанида.
Ксюша сладко зевнула.
— Сразу засну.
— В пасмурные дни всегда спать хочется, — объяснил я.
Витек решил прогуляться перед сном, а мы направились в хижину.
Ксюша скрылась за занавесочкой, керосиновую лампу засветила. Я тоже имел такую же. Иногда, прикрутив фитиль, допоздна работал. Степанида дармовым огнем пользовалась — экономила. Она и харчилась хуже нас. Намочит в миске сухарей, сделает тюрю, капнет подсолнечного масла — вот и весь ужин. На обед, если в город не ходила, то же самое готовила. Я много раз говорилен:
— Фрукты покупай — они тут дешевые.
— Туда пятерка, сюда пятерка, — отвечала она, — не напасешься.
Степанида никого не угощала. Даже Славику ничего не покупала. А мы — Витек, Лешка, я — всегда приносили ему красных петушков на палочке. Он любил их. Яблоко или, к примеру, мандаринку не брал, а петушка — только покажи. Измазюкает красным сиропом лицо — только глазенки блестят. Ксюша говорила: «От сладкого аппетит пропадает». Я возражал: «Пусть!»
Занавесочка жиденькой была. Я видел, как Ксюша постель стелила. Потом она к Славику наклонилась, одеялко поправила, поцеловала его, задула огонь. Лешка вполголоса сказал мне:
— Завтра уйду отсюда.
— Вольному воля, — ответил я и подумал: «Никуда ты, парень, не денешься. Обязательно помирю тебя с Ксюшей».
В этот миг Витек вбежал, сказал Лешке, что спрашивает его какой-то парень.
— Чего же он сюда не взойдет? — удивился я.
— Не хочет. Велел Лешку позвать.
«Должно быть, тот самый приятель», — догадался я и ощутил вдруг беспокойство, стал прислушиваться, когда Лешка вышел, даже Степаниде велел потише говорить — она любила на ночь порассуждать.
Послышались голоса. Лешка возмущался, а что говорил, непонятно было.
Я направился к выходу — решил узнать, что там стряслось. В дверях с Лешкой столкнулся. Он мне и слова сказать не успел — парень вошел. Задел меня плечом, чуть не сшиб, и не извинился. Глянул я на этого пария и онемел — Васька. Одежка на нем справная была — лакированные полуботинки, коверкотовый пиджак, синие, чуть замаранные снизу брюки. Гладким, сволочь, стал, мордатым. Один карман оттопыривался. «Револьвер там», — догадался я.
— Послушай-ка, Тимофеевич, что он предлагает! — выпалил Лешка.
— Тот самый приятель? — уточнил я.
Лешка кивнул.
— Раскаиваюсь, что познакомился с ним!
Васька перевел глаза на меня, удивился.
— Ты?
— Как видишь.
— Видать, не зря болтают: гора с горой не сходится, а человек с человеком…