Стеклянный дом, или Ключи от смерти стр. 140
нужным скрывать информацию о возможном тяжком преступлении, означенный Северин С.А. поступил так, как его обязывал долг законопослушного гражданина: сообщил о нем представителю закона. Каковой представитель...
— Хорош трепаться! — прервал меня Шурик, и я услышал, что в его интонации явно прибавилось жизни. — Говори короче: я могу сослаться на тебя?
— Можешь, — подтвердил я.
Но осторожный Шурик не был бы осторожным Шуриком, если бы напоследок не сказал:
— Я надеюсь, ты готов к вопросам обо всем, что тебе известно насчет мотивов покушения, что тебе рассказал Блумов и главное, какие такие исследования он тебя просил провести...
— Готов! — бодро ответил я.
И только положив трубку, подумал уже без всякой бодрости, что к вопросам-то я действительно готов. Я не готов к ответам.
Первым делом я уничтожил пленку с записью беседы Блумова и Лешака: размотал, порезал на мелкие кусочки и спустил в унитаз. Если я решил держаться версии, только что изложенной Невмянову, не стоило хранить больше улику, прямо говорящую о совершении мною очередного уголовного преступления, квалифицируемого в законе как «недонесение о готовящемся преступлении». То, что я впоследствии помешал осуществлению этого преступления, возможно, смягчало мою вину, но могло породить новые вопросы. Например, как погиб Мойва: я не без оснований предполагал, что, если станет известно о моем присутствии на крыше, в ближайшее время у меня не будет других забот, кроме как доказывать, что я не верблюд. Слава Богу, жадный Забусов отказался взять у меня кассету, которую я сдуру чуть не отдал ему собственными руками. И теперь я, во всяком случае, не обязан обуздывать полет своей фантазии.
Покончив с этим делом, я вдруг почувствовал, что просто физически больше не в состоянии ни одной минуты не только разговаривать, думать, принимать решения, но даже просто сидеть на стуле. Прошедшие почти бессонные двое суток разом рухнули мне на плечи, завалили, как шахтера в забое. Едва ворочая языком, я объявил Прокопчику, что иду к себе спать и прошу меня не будить ни в каком случае, даже если придет срочное правительственное сообщение о награждении меня орденом «За заслуги перед Отечеством». Он ничего не ответил, но по его осуждающему взгляду я понял, как ему глубоко отвратительно поведение начальника, ни с того ни с сего решившего вздремнуть посреди рабочего дня.
Заснул я мгновенно, словно нырнул в глубокий омут. Но покой длился недолго. Постепенно меня вынесло к поверхности, к каким-то сперва смутным теням. Потом вдруг оказалось, что и глубины подо мной вовсе никакой нет, а есть противное теплое, соленое на вкус мелководье, в котором я ворочаюсь с боку на бок неловким тюленем, бью короткими плавниками, пытаясь добраться до большой воды, но ничего у меня не получается. И, если не считать охватившего меня от этой своей беспомощности тоскливого чувства, без всякого перехода я вдруг обнаружил себя в клетке. Первая мысль была о зоопарке, но тут же я с трепетным ужасом догадался, что дело гораздо хуже. Клетка стояла в зале суда. А вскоре я понял, что я — это не совсем я, а частично Виня Козелкин, и может, даже не частично, может Виня Козелкин — это и есть я. Мне было стыдно, очень стыдно, что я взял у людей столько денег и