Степан Кольчугин. Книга первая стр. 32
он придет, возьмет меня за горло, я его этой шашкой.
Степка не решился спросить, кто этот таинственный «он», который ухватит деда за горло.
Он присел на корточки и сказал:
— Ты здесь, верно, давно сидишь — лет шестнадцать?
Старик помолчал, покашлял и заговорил важно, неторопливо, точно речь шла об орденах, которые ему пожаловал царь:
— Всего работаю я восемьдесят один год. Когда мне четыре года было, гусей был приставлен смотреть. С тех пор и пошел работать. А сюда пришел, когда Юз Иван Иванович в избе жил, нас двенадцать мастеровых у него стояло. — Старик снова зарядился табаком. — Вот был правильный человек, от бога умом награжденный. По правилу жил, молитвенный, Библию читал, не грешил, вот и вознаградился.
Старик рассказывал неторопливо, нюхал табак и чихал.
Когда-то в течение нескольких месяцев он делал страшную работу: обмотав голову мокрым тряпьем, влезал в газовый забой и, размахивая горящей паклей, выжигал скопившийся там газ.
— Случалось, людям глаза выжигало… — говорил он глухим, бесцветным голосом.
— Сегодня татарина динамитом убило, — сказал Степка, желая заступиться за нынешнее время, но старик не обратил внимания на слова мальчика. Его волновали и трогали лишь давние воспоминания.
Степка после работы стал часто заходить на динамитный склад, и старик вскоре привык к его посещениям.
— А, пришел, — равнодушно говорил он, и мальчик не мог понять, рад или недоволен дед.
Старик нюхал табак и спрашивал:
— Что, живешь?
— Да, — виновато отвечал мальчик, — живу.
Старик качал головой, и опять нельзя было понять — одобряет он или осуждает Степкино существование на этом свете.
Он ни о чем не расспрашивал Степку, его не интересовало то, что сейчас творилось на земле.
Он подробно рассказывал мальчику, с какими хорошими, сахарными бабами он гулял, как пили и буйствовали шахтеры в холостых балаганах, как калечили девушек — артельных стряпух.
Время он измерял не годами, а своими особыми признаками.
— Давно это было, — говорил он, — когда на Капитальной только западный уклон засекли. — Или: — Еще в то время, когда в заводе вторую доменную ставили.
Больше всего Стенке нравилось, когда старик говорил про шахту. В его рассказе шахта выглядела как живое мудрое существо, недоброе и насмешливое к людям.
— Вот возьми газы, — рассуждал дед. — Перво-наперво этот, от которого взрывы бывают. Он прямо против человека идет. Ты уголь рубаешь, а он выходит на тебя; соберется в кутке или кумполе, только сунешься с лампой — раз… и готов человек, обгорел, как сухарь… Этот против людей. А другой — против инструмента, из породы выходит, глазоедка вонючая, слезы от нее. Только положишь инструмент, а она его портит; какая хочешь сталь от нее ржавеет. А третий — против огня, мертвый газ, больше по старым выработкам. Лампу сунешь в него, а он ее гасит. Что ты с ним сделаешь? В темноте работать не станешь, а ему этого и надо. Он тяжелый, стелется. Вот на Прасковеевском пласте шел я с десятником, он горбатый был. В газу — как по воде идем: мне по грудь, ему с головой. Лампу загасил, захрипел, садиться стал. Я его подыму, он подышит и дальше пробежит. А двое в тот день задохлись — сидят, как живые, а они уже не живые, кончились. И лампочки около