Степан Кольчугин. Книга первая стр. 44
бога, а ругалась с ним, стараясь заговорить его. Помолившись, она прошлась по комнате и потрогала одеяло на кровати.
У бабки было длинное, совсем коричневое лицо, из-под платка лезли на лоб пряди седых волос. Она подошла к Степке, и он увидел, что у нее черные-пречерные глаза.
— Ты бы встал, батюшка, — сказала она, — помылся, богу помолился, помог бы вещи переносить.
Слова у нее были ласковые, а глаза смотрели сердито. Когда она говорила, два длинных зуба подпрыгивали кверху, точно старались проткнуть шлепавшую над ними губу. Степка зевнул от волнения, ответил ей:
— Сама молись богу, сама переноси.
Она посмотрела на него и вздохнула.
На мгновение стало страшно: вдруг бабка схватит его, наложит в печь, закроет тяжелой заслонкой, начнет поджаривать. Но это чувство тотчас же прошло, и до полудня Степка лежал на сундуке, хотя лежать было очень трудно: хотелось есть.
Бабка завесила весь угол иконами, вколачивала гвозди молотком. Молоток ударял ее по пальцам, бабка дула на них; повесив образ, крестилась, низко кланялась, оглядывалась на лежащего Степку и начинала ругаться.
Потом пришла Лидка, дочь Гомонова. Она была очень тихая и всегда удивлялась. Обычно она смотрела на игры детей со стороны, держась двумя пальцами за нижнюю губу и широко открыв глаза.
Они оба сильно смутились. Лидка стояла
в дверях и смотрела на пол. Степка лег на спину и, глядя в потолок, громко запел. Обоим было стыдно: ему за мать, ей за отца. Степка быстро поднялся с сундука, натянул штаны.
— Может, кофею хотите, молодой паныч? — спросила бабка и выругалась.
Степка ответил. Бабка всплеснула руками:
— Ох, господи, послал ты мне наказание на старости лет!
Гомонов пришел с завода первым. Помывшись, он долго стоял перед иконой и молился. Степке стало смешно. Мать, пришедшая вскоре, сидела на сундуке и смотрела на широкую спину мужа, наклонявшуюся то и дело, словно он быстро поднимал что-то с полу.
— Ох, — сказала она, — рукой не шевельну. Ночь не спали, а сегодня день был — дай бог ему здоровья, не присела ни разу.
— Обедайте, что ли, — сказала бабка и начала так громко накрывать на стол, что Гомонов оглянулся, а мать, покачав головой, спросила:
— Тебя тут никто не обижал, сынок?
— Его обидишь, — сказала бабка, — барчука сахарного! До полудня на постели лежал, матершинился.
За обедом началась ссора. Ругались женщины ужасно. Гомонов разводил руками и повторял:
— Да побоитесь вы бога, что это на вас нашло такое!
А Степка ждал, чтобы началась драка. Тогда бы он схватил вилку и кинулся на бабку.
После обеда принялись перетаскивать тяжелые вещи, потом двигали их по разным углам, но, как ни ставили, в комнате было тесно — то шкаф отрезал путь к печке, то кровать мешала открыть дверь.
Пока перетаскивали вещи, Ольга и бабка еще два раза поругались, и даже Гомонов в раздражении пихнул ногой пустое ведро; оно с грохотом покатилось по полу.
— А ну вас всех… — сказал он, но спохватился, махнул рукой и вышел из комнаты.
— Черт с тобой и с вещами твоими, у меня и так ноги колодами напухли, — сказала мать и легла на постель.
Бабка села на лавке возле двери, оглядывала комнату и улыбалась. Ей было приятно, что первый день новой жизни