Степан Кольчугин. Книга первая стр. 48
большом корыте, поставленном на пол, зад его приподнимался, точно у гуся, который собирается нырнуть. Лицо его, отмытое от грязи, стало совсем страшным, как будто еще более темным.
— Покурить бы, — сказал он. — Ни копейки денег не осталось.
Степка кинулся к тете Нюше.
— Тетя, к нам с войны дяди Василия брат приехал!
Тетя Нюша дала ему две папиросы, и Яков, повертев их между пальцами, покачал головой и сказал:
— Важно.
Пришла с работы мать. Она была почти такой же грязной и мокрой, как Яков. Степка заметил, что бабка растерялась, точно маленькая девочка, вдруг засуетилась. Не то ей стало совестно, что у нее безногий сын, не то сделалось страшно, что невестка сейчас его выгонит на улицу.
— Ольга, — сказала она. — Яша, сын, с войны приехал. Его убитым считали. Василия родной брат.
Яков сидел перед печкой, грел руки.
— Здравствуйте, — сказал он и криво улыбнулся, — вот сижу, сапоги у печки сушу.
Степке сделалось страшно: вдруг мать скажет что-нибудь грубое, обидит обрубленного человека, прогонит его; ведь и без него в комнате тесно, повернуться негде.
Мать оглядела калеку пристальным взглядом, низко поклонилась ему и торжественно сказала:
— Здравствуйте, Яков Трифонович!
— Ольга, Ольга, родная ты моя, прости меня, старую дуру, — заплакала бабка.
Утром Яков, подскакивая, колол секачом на пороге дрова. Делал он это очень ловко. Сосновые вязкие поленья разлетались, точно плохо склеенные дощечки. А потом он вырезал Степке из куска сосновой коры человечка в лодке, и обоим вдруг сделалось весело. Степка целый день вертелся вокруг Якова. Он совсем забыл о Лиде и ни разу не вынул из кармана своего камня, — безногий солдат завладел его мыслями.
Вечером пришли соседи. По случаю гостя выпили водки, и Яков, приплясывая на табурете, с каким-то зловещим и таинственным лицом рассказывал о войне. Степка как зачарованный смотрел на него, слушая непонятные слова: «Порт-Артур… Стессель-генерал… Ляоян».
Потом заговорили шепотом, поглядывая на дверь, и больше всех горячился Афанасий Кузьмич.
Когда выпили основательно, Яков ударил кулаком по столу и крикнул:
— Вот вас тут работает шестнадцать тысяч человек, целая дивизия людей! А сколько таких дивизий по всей Расее соберется?
Он говорил быстро, злобно, тряс кулаком в сторону окна, и все, тяжело дыша и вздыхая, соглашались с ним. Только дядя Василий, улыбаясь и виновато оглядываясь по сторонам, сказал:
— Грешные слова твои, Яков. Ведь от бога порядок этот дан.
И Яков, уже совсем пьяный, стал кричать, показывая на свое изуродованное туловище:
— Это, Васька, тоже от бога? — и заругался в самого Иисуса Христа.
Бабка всполошилась, а Василий встал, пошел к печке переодеваться на ночную работу.
* * *…Дядю Василия привезли на заводской подводе часу в двенадцатом дня. Потом он лежал, как когда-то отец, в гробу, но лицо его было прикрыто платком, чтобы не было видно разбитого черепа и продавленного носа. И так же, как во время похорон отца, торжественно и протяжно выл гудок. Возвращались домой молча, на лицах были тоска и недоумение.
Бабку посадили на табурет. Голова ее тряслась, руки висели, она что-то беззвучно шептала и смотрела мутными глазами в пол. Лидка стояла рядом с Яковом возле печи, и оба казались одинаково маленькими. Мать прошлась от стены к стене и, видимо отвечая на