Степан Кольчугин. Книга первая стр. 47
мыша: в лапах у него маленькая гармонь, он ходит пошатываясь и поет песни — «Разлуку» или эту, что пел солдат, пахаревский племянник: «Отправляют на Дальний Восток». Эх, вот он погулял, когда получка была! Вот это погулял!
Посидев в коридоре, Степка выходит во двор. Дождь, темень, холод. Вернуться, что ли? Мать спит, дядя Василий сидит за столом, подперев голову руками, и смотрит в потолок. Он подзывает Степку и, гладя его по голове громадной, но очень легкой рукой, шепотом спрашивает:
— Что, досталось сегодня? — и глазами указывает на спящую мать. — Ничего, ничего, ты не скорби. Главное, ты мать уважай, что ни скажет —
выполняй. Ругать будет — молчи.
— Это бабка набрехала.
— Ничего, ничего, — говорит дядя Василий.
Ночью Степка шепчется с Лидкой. Почему-то Лида, обычно молчащая целые дни, ночью говорит быстро и оживленно. Степка рассказывает про рабочего, которому оторвало голову канатом: тело вывезли на-гора, а голову найти не смогли, и она прыгает, как блоха, по заброшенным забоям и кусает шахтеров. Потом он рассказывает о старике с динамитного склада: «Почти святой, — говорит он, — кругом головы светится».
— Я не смогу за тебя замуж пойти, — вдруг говорит Лидка, — я в монастырь поступлю, а монашкам нельзя жениться.
Степка сердится. Пусть. Он ей назло поженится с пахаревской дочкой. Приедет с ней в монастырь: «Где тут монашка Лидка?» Вот где ее обида возьмет.
— Смотри, Лидка, — говорит он.
Но она отвечает тихим голосом:
— Не-е-т.
— Ну и черт с тобой, — угрожает Степка, — подумаешь тоже.
Как-то вечером раздался сильный стук в дверь.
— Входите! Войди! — закричала бабка и прибавила: — Чтоб тебя дети так на старости стукали.
Дверь открылась, и в комнату вкатился обрубленный, совершенно квадратный человек. Человек был весь мокрый от дождя, его руки по самые локти были облеплены грязью, темная щетина росла на щеках и придавала ему какой-то зловещий, суровый вид. Он казался живым черным пнем, настолько он был короток, широк, темен, и только на груди под распахнувшейся телогрейкой весело и задорно блестела серебряная медаль на измятой георгиевской ленте.
Обрубленный человек, точно ослепленный видом старухи, поднес к лицу руку в громадной кожаной перчатке, проговорил:
— Здравствуйте, вот я и приехал, — и всхлипнул высоким рыдающим голосом. — Приехал, — сказал он, похлопав по обрубкам ног, зашитых в кожаные штаны.
Бабка охнула, взмахнула руками и повалилась на пол.
Обрубленный человек шарахнулся к ней, закричал внезапно, может быть впервые поняв, что с ним произошло:
— Обе, мамаша, по коленный сустав, обе!
— Яша!.. Сынок!.. Яша!.. Глаза б мои лопнули… Жив… Яша… Лучше бы я померла, чем дождалась тебя видеть… — выкрикивала бабка.
Степка, глядя на них, начал жалобно сопеть. И только Лида, точно взрослая, мудрая женщина, уговаривала:
— Бабушка, встаньте! Бабушка, бог с вами…
Яков, всхлипывая и бормоча, снял с плеч мешок. Руки его дрожали, лицо все время кривилось. Он ползал по полу, шуршал, скрипел песком и камешками, приклеившимися к его кожаному заду.
— Дядь, — сказал Степка, глядя на медаль, прыгавшую на груди калеки. — Вы с войны?
— Отвоевался, ответил тот и спросил: — У Василия двое, что ли?
Бабка ножом счищала с сына грязь, обтирала его мокрой тряпкой.
— Господи, разве так можно… Яшеньку, сыночка… Господи… — бормотала она.
Яков мыл лицо и шею в