Стоп. Снято! Фотограф СССР стр. 117
ячменя или цикория. От такого отказываться, как в душу плюнуть. От вида бутерброда удавился бы любой диетолог. Слой масла на нём толще, чем кусок белого батона. Мужественно жую.
— Вот и кушай, — радуется журналист. — Толя, тормозни-ка здесь. Гляди, как рапс цветёт. Пойду с Митрофанычем поздоровкаюсь. Сдаётся мне, об этом годе мы план по маслу опять не выполним. А ты кушай, — это опять мне, — не торопись.
Уколов выпрыгивает из "буханки" и погружается в бескрайнее жёлтое море цветущего рапса. Одна голова в приплюснутой кепке торчит, как акулий плавник. Далеко на горизонте вижу точку. Приглядевшись, понимаю, что это автомобиль,
а рядом с ним машет руками крохотная фигурка человека. Уколов медленно, но упорно движется в ту сторону.
— А Митрофаныч, это кто? — уточняю у водителя.
— Бригадир, — тот скорбно следит за кепкой Уколова.
— По коровам?
— По полеводству, — Толик разворачивает газету. — Так я и знал. До темноты точно не вернёмся.
Над полем горланят жаворонки. Они медленно взлетают вверх, превращаясь в поющую точку, а затем кидаются к земле, как пернатые камикадзе.
В точку превращается и Уколов.
— А через Горохово быстрее ехать? — проверяю догадку.
— Нет, в Горохово свинарник строят.
Журналист возвращается через сорок минут.
— Покушал? — ласково спрашивает он без намёка на раскаяние. — Тогда поехали!
Уколова в районе знает каждая собака. Здоровенный кавказец, охраняющий стадо овец доверчиво тычет лобастой башкой ему в ладонь. Меня эта сволочь не подпускает. Под его охраной журналист беседует с колоритным пастухом в белой папахе.
Со скуки хочу сделать пару снимков, но вовремя вспоминаю, что доярку придётся снимать на плёнку с другой светочувствительностью. Так что или добивать 36 кадров, или даже не начинать.
Водитель дочитывает "Труд" и достаёт "Советский спорт".
— А сама доярка где находится? — спрашиваю.
— Агриппина-то? В Юрасово.
— Далеко туда?
— КилОметров пятнадцать, если по дороге. — прикидывает Толик, — через поля оно, конечно, быстрее.
Лучше б я на мопеде поехал.
— Алимхана опять жена выгнала, — делится с нами Уколов.
— И что? — не разделяю я его восторга.
— Так, в воду не гляди, мы теперь план по шерсти выполним! — видя моё недоумение, Уколов поясняет, — он же к Нинке ушёл, а она с Горохова. Теперь Алимхан наше стадо пасёт. А кадышевский бригадир локти себе кусает. Алимхан — пастух прирождённый. У него не то, что ни одна овца не пропадёт, не заболеет даже. Пока их бригадир Анфису, жену алимханову уговорит, пока она мириться придёт… Наши и овец к тому времени остригут, и шерсть сдадут, — он радостно потирает узловатые старческие ладони.
— А почему его жена выгнала?
— Так из за Нинки же!
— Получается, вся экономика на Нинкиной п###де держится?
Уколов хохочет.
— Ты соображаешь, студент! Будет из тебя толк, — он снова раскрывает свой саквояж, — может, всё-таки сальца? Сноха солила.
Мне открывается весь ужас моего положения. Уколов оказывается энтузиастом. Поездку "в поля" он воспринимает, как неистощимый источник сюжетов и возможностей. Его блокнот распухает от записей. "С этого заметочку сделаю… а этого — очерк", — бормочет он.
В