Странный рыцарь Священной книги стр. 139
И костер поглотил еретика — человека, назвавшего себя Бояном из Земена.
Из двадцати глоток разом вырвался страшный вопль — кричали плененные еретики. Кричала далекая, хотя и не слишком уж далекая крепость. Кричала высоко в небе и стая диких гусей — голосами отчаявшихся, проклятых душ.
Один из железноголовых рыцарей подошел к монаху и произнес гулко звучавшим из-под шлема голосом:
— А остальных?
Монах повернулся к нему спиной, посмотрел мне в глаза и сказал:
— В огонь!
Загробный голос железноголового произнес:
— В стае волков может оказаться и заблудшая овца. Среди еретиков могут быть и добрые католики.
Монах сказал:
— Уничтожьте их всех! Господь сумеет различить своих — на небесах.
ДЕНЬ ТРЕТИЙ1Я повстречал Пэйра де Муасака в корчме. Там было шумно, дымно и пахло жареным мясом, огромный очаг источал тепло. Нет, не было очага.
С той минуты, как Боян из Земена прыгнул в костер, я держусь подальше от любого огнища. Не помню, факел ли освещал лицо Пэйра или же в узкое оконце заглянуло солнце. Помню лишь белозубую его улыбку. При виде человека, улыбающегося так, как Пэйр, — губы приоткрыты не для того, чтобы рассмеяться, а чтобы приветствовать людей и свет солнца — мое сердце пронзает какая-то белая молния.
Люди папы донесли Доминиканцу, что трубадур направляется в Тырнов — за Священной книгой богомилов. С ним — еще трое: жонглер, глотатель огня и возница. Никто из этих трех ничего не знал об этой книге. Ехали они в повозке. Сперва я думал скакать за ними следом, что было нетрудно, но затем решил, что еще проще стать спутником Пэйра. Я был Анри де Вентадорном, направлялся в Константинополь, и мне не составило бы труда побудить Пэйра самому пригласить меня поехать в Тырнов вместе. Кто мог добраться до пергамента, спрятанного у меня на груди под кольчугой — послания Иннокентия III царю Борилу?
И я подошел к Пэйру. До сих пор не в
силах забыть его улыбку. Я дивился тому, что он еретик — такой молодой, русоволосый, улыбчивый, радующийся, как дитя, тому, что жив и может дарить людям свои песни. Он сидел напротив меня — красивый, пышущий здоровьем, впивался ослепительно-белыми зубами в кусок жилистого кабаньего мяса и одновременно витал в каком-то ином мире, где обитали прекрасные дамы, в садах цвели нетленные цветы и звучали неземные песни. Должен сознаться, что однажды увидел во сне мир Пэйра. Каково было трубадуру жить в нашем нечистом мире, где вместо прекрасной дамы взирала на него Богоматерь? Как находил Господь место в сердце, занятом любовью к женщинам? Ведь для него, еретика, земной мир был творением Сатаны? Лишь со временем понял я, что любовь Пэйра выше людской расчетливости и жестокости, любовь — она парит над оградами замков, вопрошая не о том, благородных ли ты кровей, а о том, человек ли ты. Пэйр восхищенно смотрел на меня не оттого, что принадлежал я к пятому поколению владельцев замка де Вентадорн, а оттого, что носил я то же имя, что и Бернар де Вентадорн. Разумеется, он тотчас протянул мне свою лютню — на ней можно было перебирать струны, как на гитаре, или, как на виолончели, извлекать звуки смычком, и он протянул мне ее, чтобы