Странный рыцарь Священной книги стр. 196
продуваемых насквозь замках, а ныне хмелели от присущей лишь югу прелести и богатств западных земель. Как справится с таким человеком баронесса Д’Отервиль со всеми ее дядьями, тетушками и кузенами? Нас она крепко держала в своем маленьком кулачке. Держала она и Священную книгу.
Я снова сидел в башне — на сей раз не с семью обросшими и завшивевшими пленными рыцарями, а с красивой женщиной. Баронесса явно относилась к нам даже хуже, чем к своим лошадям — жеребцов она содержала все же отдельно от кобыл. Я не мог забыть нагое тело Лады, пленившее меня своим совершенством. Не мог поверить, что мальчишеская внешность и тело богини принадлежат одной и той же женщине… Лада не говорила со мной.
Три дня мучился я, пока не удалось мне схватить через решетку голубя. В первый день я наблюдал за тем, как голуби проносятся стайками над соседней башней. На второй день приманивал их хлебными крошками. На третий поймал одного голубя. Он был точь-в-точь как тот, что сделал меня хранителем Священной книги.
Я гладил голубя, пока он не успокоился. Думал о раненом Владе и о Священной книге. Думал о нем, как о покойнике, думал и о том, что будет, если он останется жив.
В башне с трех сторон имелись бойницы. Я смотрел через бойницу в сторону пустоши. Старался не глядеть в ту сторону, откуда была видна деревня — там находился Доминиканец. Я боялся увидеть рядом с ним конников, много конников, а впереди развевающееся знамя со львом — гербом Симона де Монфора. Или же знамя с изображением пса, держащего в зубах факел — знак доминиканцев — «dominicanes»: псы Господни.
С четвертой стороны башни имелась могучая дверь с решетчатым оконцем. Оно было закрыто снаружи железным ставнем. На третий день пребывания моего в башне этот железный ставень неожиданно звякнул и за решеткой появилось лицо баронессы. Я подошел к двери с голубем в руках. И скорее почувствовал, чем заметил, как Лада приподнялась и села на своем соломенном тюфяке.
Я смотрел на баронессу и молчал. Начиналась большая игра с большими ставками. Я верил в свой добрый жребий, но баронесса должна была первой сделать ход.
Поскольку за решеткой видно было только ее лицо, она казалась молодой девушкой. Как и глядя на Ладу, невозможно было угадать под груботканными одеждами этой женщины роскошную грудь и дивные бедра. На похудевшем лице ее как-то особенно ярко горели огромные глаза, под глазами легли тени, губы припухли. Она походила на женщину, предававшуюся любви всю ночь — нет, несколько ночей кряду.
Баронесса сказала:
— Барон пришел в себя. Он хочет тебя видеть.
Почему тогда она не открывала дверь? Я сказал ей:
— Если бы барон не пришел в себя, ты стала бы владетельницей замка Отервиль. А всего-то: свинцовый гроб, который нельзя открывать — какие только болезни ни приходят с этого страшного Востока — а в нем мертвый барон. Пока ты, его жена, не докажешь, что барон мертв, ты не вправе обладать и распоряжаться замком его и землями. Можешь владеть ими, но сама будешь подвластна совету рода Д’Отервилей.
Она смотрела на меня, и выражение глаз ее вдруг стало по-мужски жестким. Она сказала:
— Барон Анри,
ты