Странный рыцарь Священной книги стр. 225
было ли имя — «Боян из Земена» — для богомилов каким-то тайным знаком приверженности к их Учению? А, может, так звались члены какого-нибудь тайного ордена еретиков? Почему слепец с голубями назвал себя Бояном из Земена? Тогда я принял его за помешанного. И Старец богомилов, и слепец с голубями произносили это имя. Но и они не знали, кто был тот человек.
Может, и вправду был он из рода Вентадорнов? Говорил, как иноземец, а в нашем замке все говорили на провансальском, как на своем родном французском — земли наши граничили с Северным Провансом, разделяла их одна лишь гора. Спрашивал я, расспрашивал — ни один из Вентадорнов не сражался на стороне альбигойцев. Так, не желая того, получил я вести о родном замке… И стал еще более одинок.
Понял я, что рассудок мой, теряясь в рассуждениях и догадках о буквах и именах, пытается бежать самого воспоминания о Бояне. Вроде бы человека искал, а, по сути, только размывал его образ, как рука, стараясь обновить запыленную и выцветшую стенопись, стирает ее.
Да, никогда не узнать мне настоящее имя человека, прыгнувшего в огонь. Но человек этот существовал! И теперь он живет только во мне.
Здесь все знали меня как Анри. А что из Вентадорнов — я не говорил. В Тулузе были сотни рыцарей, в город вошел и Роже Бернар из Фуа. Симон де Монфор осадил Тулузу, завоевал и Нарбоннский замок, который теперь в самом городе. Странное было время — когда Тулуза отправила своих посланцев к Симону, их тут же заковали в цепи. А епископ Фулкон — тот, что заковал посланцев, злейший враг Тулузы, расхаживал по городу и уговаривал тулузцев сдаться. Французские отряды стояли даже у церкви Святого Этьена. Рыцари Симона, закаленные в боях и турнирах, с презрением рубили горожан, которые подставляли себя их мечам. Однако в конце концов французам пришлось укрыться в храме, спасаясь от храброго и яростного народа. Симон и его сподвижники сравняли стены Тулузы с землей, но тулузцы отстроили их заново — нигде не бывало более искусных и знатных землекопов и каменщиков. Здесь трудились в поте лица графы и рыцари, торговцы и ткачи, женщины и дети.
Странное был время. Странным казался себе и я — родившийся заново Анри. Я не сражался — на чьей стороне мне было сражаться?
Я сидел на бревнах, пахнущих свежесрубленной сосной. И смотрел. Французы занимали высоты около Тулузы, поросшие снизу доверху бесценными виноградниками, из коих уже вытекло вино и золото города. Прелестные пригородные домики пестрели по склонам холмов, тонувших в зелени грецкого ореха, миндаля и каштанов. Каждое утро, после мессы, из стана французов выходили отряды, вооруженные топорами и мотыгами. Они выкорчевывали виноградную лозу и деревья, разрушали до основ дома. За три месяца на моих глазах этот райский уголок — обустроенный и возделанный с такой любовью и трудом — превратился в пустынный брег.
Смотрел я и думал. Когда был я только Бояном в деревне еретиков, я был по-своему счастлив. Я был спокоен и безмятежен, как сильный, девственный лес. Сейчас я был только Анри. В сердце моем царила разруха, как в растоптанной и изуродованной Тулузе. Душа мерцала, как свеча в покинутом, пустом доме.